— Так, ну это ладно! — отмахнулась Роза. — Тяпа, Сяпа… Хомячки, птички… Понятно, значит, больше всех досталось мне. Ну, этого и следовало ожидать. — Роза нервно хохотнула. — Спасибо за хороший подарок ко дню рождения, Аня Данилевич!
Она смяла очередной стаканчик, отшвырнула его в сторону и пошла к другим учителям. Лариска подмигнула мне и тоже ушла, но не за Розой, а к группе коллег, смеявшихся и оживленно обсуждавших что-то у подоконника, на котором выстроились открытые бутылки «Буратино».
Я постояла у стола, полного недоеденных пирожных, смятых Розой разноцветных стаканчиков. Почувствовала, что если я срочно не уйду из столовой, все увидят, как я плачу. Отчего? Я хотела, чтобы Роза порадовалась, что я назвала ее Не-Цербер? Я обиделась на Анатолия Макаровича, Толика Щербакова, что он взял и разболтал то, что я ему рассказала по секрету? Не давай прозвищ. Не делай в песочнице «секретики». Не удивляйся потом, что кто-то твой секретик раскопал и бегает по двору, смеется над тобой, что ты закопала, чтобы найти через много лет, мамину розовую пуговицу и маленький голубой цветочек. Все-то копеечки закапывали…
Я вышла на улицу. Сняла датское пальтишко. Тепло, скоро май. Услышала из двора младшей школы чей-то истошный крик. Нет!.. Я бросилась бежать. Упал? Подрался? Что разбил? Голову? Уже бил. Глаз? Было. Нос? Тоже, и не раз за последние три месяца. Руку — ту же или другую? Или ногу? Я уронила на бегу пальто, поднимая, наступила на него, что-то треснуло — рукав, наверно. Интересно, датчане, пришивая, рассчитывали на мой темперамент, на экстремальные условия жизни матери маленького задиристого Никитоса?
Мальчик во дворе все кричал и кричал. А Никитос спокойно лез по стенке, ставя ноги в большие круглые дырки, и улыбался Настьке, которая стояла внизу и подбадривала его. Я оглянулась. Мальчик кричал другой. Он не упал. Он просто криком хотел согнать другого мальчика с дерева. Звуковой волной.
— Ох, Никитос. Слезь, пожалуйста.
— Зачем? — удивился Никитос, но тут же слез.
Я поцеловала его и Настьку.
— Все, пойдемте домой.
— У тебя же сабантуй, мам!
— Насть, сабантуй — это татарский праздник. А я была на дне рождения Розы Александровны.
— Нецербера? — уточнил Никитос.
— Нецербера, — вздохнула я. — Пошли! Нам еще поесть, умыться и нарядиться надо.
— А мы еще куда-то пойдем сегодня? — спросил Никитос.
— А ты что, куда-то ходил уже? — засмеялась Настька, как старшая сестра.
— В школу…
— Мам, а правда, мы куда идем? К Розе Александровне на день рождения?
— Не думаю, что Роза Александровна когда-нибудь еще захочет нас с вами видеть, особенно меня. Нет, мы идем на концерт.
— На концерт? — Никитос аж подпрыгнул. — На Гарика Сукачева?
— Почему? — удивилась я. — Почему на Сукачева?
— Он мой любимый певец…
— У тебя же Джастин Бибер любимый певец! — хмыкнула Настька.
— Не Джастин! А Сукачев.
— Нет, мы идем на другой концерт. Не на Бибера и не на Гарика. Придется вести себя прилично.
Глава 28
Я, конечно, могла оставить детей дома одних. Потом убрала бы осколки, освободила бы шторы из плена зловредного пылесоса, поставила на место перевернутые столы — Никитос очень любит играть в танк, в поставленном на попа столе, еще лучше, когда танки ползут по всему дому, ползут, ползут, их много, и Никитос перебегает из танка в танк, из каждого стреляет… Могла бы оставить, но решила не оставлять. Тем более не вести к Наталье Викторовне. Свекровь заняла интересную позицию, и ее можно понять. Но общаться, как раньше, с ней после этого трудновато. Нагружать подруг Никитосом я давно уже не решаюсь.
— Так… — Я критически осмотрела свой и детский гардеробы. — Вот и надеть нам нечего.
— Мам, ну куда мы идем? — прыгал около меня Никитос. — В цирк? В цирк?
— Ага, в зоопарк. Надевай в этой связи… так… это рваное, это уже не зашить, это коротко… Это не отстирывается… Свиненок какой, а… И здесь тоже шоколад, что ли…
Я с трудом подобрала одежду поприличнее для всех и велела не мешкать.
— Мам, мам, мам… — теребил меня Никитос всю дорогу, пока мы ехали на троллейбусе и в метро. — Ну куда мы идем, куда, а?
— В зал Чайковского! — наконец ответила я.
— Там будет выступать Чайковский? — обрадовался Никитос. — Я помню, мы ездили к нему на дачу…
— Никитос! — дернула его Настька за рукав, совсем так же, как обычно одергиваю я. — Не тупи! Ты что, совсем дремучий? Это не дача была, а имение! И он давно умер! Он жил в тысяча… — Настька вопросительно посмотрела на меня. — О-очень давно, да, мам?