— Ну всё уже, хватит! — остановила я его.
— А что он пришел? — задиристо выкрикнул Никитос.
— Попридержи язычок! — попросила я сына. — Игоряша, почему ты сбрил бороду? Я тебя столько лет просила…
— У Юляши токсикоз! — искренне ответил Игоряша. — Ее раздражает борода.
Я постаралась улыбнуться, крепко прижимая к себе Настю.
— Проходи, будем пить чай.
— А можно, я с детьми пообщаюсь? — спросил меня Игоряша.
Я внимательно посмотрела на него.
— Конечно, они соскучились по тебе. И я соскучилась. Вместе чаю попьем, столько новостей, тебе расскажем.
— Нюся? — Игоряша вопросительно и растерянно посмотрел на меня.
— Настя! Пойдите с Никитосом соберите всё, что вы хотели бы показать папе — рисунки за это время, что вы его не видели, сочинение, которое вы писали о будущем лете, дневники, — и приходите на кухню. А мы пока с папой наладим чай.
— Я буду пельмени! — заявил Никитос.
— Хорошо, чай с пельменями.
— Я буду борщ! — сказала Настька, громко, прямо глядя на Игоряшу.
— Хорошо, чай с пельменями и борщом.
— Пойдем, друг сердечный, — я подтолкнула Игоряшу на кухню.
— Нюся? — Растерянный Игоряша покорно поковылял впереди меня.
— Иди-иди, — прошипела я, быстро втолкнув его на кухню и закрыв за собой дверь. — Слушай меня раз и навсегда, очень внимательно, ничего не вякай. Будет так, как я скажу, или не будет никак. Ясно? Ты расставания с детьми не переживешь, даже если у тебя сейчас родится новая тройня. Ты слишком любишь Настю и отчасти любишь Никитоса, через обиду и вечное соревнование, кто из вас мужчина. С каким ты разорванным сердцем — мне тоже не совсем плевать. Но это дело десятое. Молчи! — сказала я, видя, что Игоряша собирается поведать, как именно он страдает и о чем. — Но разрывать сердце своих детей я тебе не позволю.
— Но Юляша сказала…
— Игорь, я не знаю, кто такая Юляша. У нас была семья — хорошая, плохая, правильная, неправильная, но была. Теперь ее нет. Ты решил повернуть свою жизнь по-другому. Но для детей все останется, как было. Ты приходил в субботу и будешь приходить в субботу, и в субботу у них будет полная семья. Мама и папа. Будешь приходить из ниоткуда и уходить в никуда. Мой Никитос не должен расти и знать, что у него когда-то будет две семьи, три… Сколько он потянет — кошельком, совестью и еще кое-чем. Сказать, чем?
— Не надо, — ответил Игоряша и опустил голову. — Ты всё за меня решаешь.
— Нет. Жить тебе с Гусаковой или не жить — решил ты, не я. И рожать ли там детей. Допускать ли такую оплошность.
— Мой ребенок — не оплошность! — тут же возразил Игоряша.
Я сдержалась, хотя больше всего мне хотелось бы дать по этой гладкой, мягкой, безвольной мордашке с честными голубыми глазами.
— Я очень смешной без бороды? — спросил Игоряша.
— Нормальный. Не смешнее обычного. Ребенка сначала роди, потом фигуряй им, хорошо?
— Я хотел сам общаться с детьми… И брать их к себе домой…
— Повторяю для слабослышащих: себе ты можешь разрывать что хочешь — душу, мошонку, сберкнижку, что угодно. А вот у детей мир по возможности должен быть цельным. Всю неделю они учатся. Ты им звонишь, не забываешь. Даешь денег столько, чтобы они ели и были одеты не хуже, чем раньше. Читали хорошие книжки, ходили в театр и ездили летом на море. А в субботу ты встаешь, чистишь зубы, надеваешь чистую рубашку и приходишь к нам. Ясно? Независимо от погоды, обстоятельств и здоровья твоего будущего ребенка. Дети ни в чем не виноваты. Виновата Гусакова, что, заваливая тебя в постель, позволила себе забыть о том, что у тебя есть двое девятилетних детей. Я понятно говорю?
— Да, — негромко сказал Игоряша, стуча безвольной ручкой по столу.
Не могу сказать, что мне понравился его тон. Всё, моя власть над Игоряшей кончилась.
— Нюся, — Игоряша вдруг встал, схватил меня за руки, попытался обнять и горячо зашептал: — Вот если ты скажешь, что я тебе нужен, вот если я… если ты…
Я чмокнула его в мягкую щеку, пахнущую незнакомым пряным одеколоном.
— Успокойся. Ничего сейчас не решится, в данную секунду. Посмотрим. Ты все понял про детей?
— Да… — сказал Игоряша, стараясь заглянуть мне в глаза и покрепче прижаться. — А ты? Ты? Я… Можно, я к тебе приду?..
Очень вовремя на кухню притопали близняшки с кучей тетрадок, рисунков, поделок. Вывалили всё на стол. Посмотрели на растерянного Игоряшу, на меня. Никитос молчал, а Настя вдруг села на стул и горько-горько, в голос заплакала.
— Настюня… — еще больше растерялся Игоряша. — Нюся, что делать?