Я пожала плечами.
— Насть, тебе борщ со сметаной?
— Да, — сквозь слезы сказала бедная Настька.
— Вот, посморкайся! — Никитос протянул Настьке кухонное полотенце. И неожиданно стал хохотать.
— Ты что? — спросила я его.
— Мам, ты видела, кто на полотенце? — Он продолжал заливаться, поглядывая при этом на Игоряшу.
— И кто на полотенце? — спросила я, отобрав у Настьки полотенце и дав ей взамен мягкую бумажную салфетку.
— Папа без бороды! — продолжал выдавливать из себя смех Никитос.
Я совсем не больно шлепнула его по спине.
— Хорош, всё, успокойся!
На полотенце был нарисован толстый, мягкий зайчик с вислыми ушами, косыми, как и положено, глазами и задорным пушистым хвостиком.
— Одно лицо! — сказала я Игоряше, показывая на зайца. — Особенно хвостик и уши. Ага?
Игоряша покраснел.
— Нюся…
— Да ладно! — махнула я рукой. — И так-то все было… А теперь ты так все запутал, что и непонятно, как распутывать. Так, кому чай с борщом, кому с пельменями, лапы и хвосты поднимите!
— Нюся…
Я увидела, что у Игоряши стали намокать глаза, и погладила его по голове.
— Из самой тухлой ситуации можно попытаться найти человеческий выход. Всем говорю! — я поймала взгляд Никитоса. Настя и без того смотрела на меня. — Если все живы, разумеется. А у нас, слава богу, все живы и даже здоровы, руки-ноги двигаются, зубы кусают, глаза видят. Поэтому рёв прекратили и сели обедать.
— Хорошо, — покладисто ответил Игоряша. — Только я руки не мыл.
— Иди помой!
— А я грязными руками буду есть пельмени! — проорал Никитос.
— Можно прямо мордой, — посоветовала я ему. — Чавк мордой в тарелку, чавк… А руками можно что-нибудь неприличное показывать. Будковский не научил тебя тогда в автобусе?
— Мам… — Настька обиженно посмотрела на меня. — За что ты на Никитоса нападаешь?
— Действительно, — согласилась я. — Нападать на детей, за то, что… — я посмотрела на Игоряшу, — совершенно несправедливо.
Настька отошла к окну, набрала побольше воздуха и четко проговорила:
— Папа! Ты бросил семью!
— Нет, я… Я только маму… то есть… я вас не бросал…
— Настя, не нужно революционных демаршей. У нас всё хорошо. Никто никого еще никуда не бросил. Не сдал в утиль. Не поменял на новое со скидкой пятнадцать процентов. Да, Игоряша?
— Да, — прошептал Игоряша. — Можно, я руки помою?
— Можно.
Игоряша пошел мыть руки, и больше в тот вечер мы его не видели. Минут через пять, когда я поняла, что он сбежал, я пошла и заперла дверь. На тумбочке у дверей я увидела его связку ключей, которая у Игоряши была много лет на всякий случай. Он ею пользовался, только если приводил детей из школы, а меня дома не было, что случалось крайне редко. Я подбросила ключи на руке. Ура? Я ведь столько лет этого хотела? Для себя — да. Но не для детей. Игоряша не умеет проявлять твердость. Но оказывается, он умеет ускользать.
— У папы заболел живот, и ему срочно нужно было уйти, — объяснила я детям.
Никитос как будто и не слышал. Он летал сейчас по кухне, задевая все возможные углы, как будто нарочно.
— Ты сейчас кто? — спросила я его, снова разогревая борщ и включая чайник. — Истребитель? Или спутник Земли?
— Я — навозный жук, — ответил Никитос и усиленно зажужжал: — Жрж-жрж-жрж-ж-ж-ж…
— Насть? — я посмотрела на пригорюнившуюся Настьку. — Всё хорошо? В следующую субботу пойдем с папой в театр.
— Угу… — кивнула Настька и стала катать хлебные шарики. — Я не буду есть, мам.
— Будешь. Я зря, что ли, все руки себе испортила, свеклу терла? Будешь как миленькая. Всё меняется, Настюнь, понимаешь? И проигравший вчера становится завтра олимпийским чемпионом. Если он скажет: «Ах так! Нет уж! Я буду чемпионом!»
— Правда? — Настька с надеждой посмотрела на меня.
— Вот те крест! — ответила я и побыстрее отвернулась.
Мне точно так же, как и ей, хотелось плакать и горюниться. И за себя — за свою по-дурацки провороненную жизнь с Игоряшей, и за любимых детей. За то, что Никитос чувствует себя навозным жуком, а Настька хочет голодать и страдать, а не смеяться и с аппетитом есть. Но ведь от меня зависит, какого цвета будет это наше поражение? Временное, я уверена. Ведь кому-то от поражения хочется лечь и умереть? А кому-то — драться и бороться дальше? А кому-то смеяться, понимая, что смысл и суть — в самой жизни, какая бы она ни была. А не в придуманных нами поражениях и победах.
— Положи мне в борщ два пельменя! — потребовал Никитос, который уже не знал, как привлечь наше с Настькой внимание.