— Непременно! — засмеялась я и поцеловала обоих, таких разных и похожих одновременно, близнецов. — Если успеете сделать все уроки за субботу, то в воскресенье на целый день поедем к Андрюше.
— У него будут гости? — вдруг задумчиво спросил Никитос.
— Нет, почему? Мы будем гостями. Почему ты спросил?
— Не знаю даже, — пожал плечами Никитос. — Просто… спросилось.
Мы уже допивали чай с очень вкусными конфетами, которые принесла на родительское собрание Тонина мама, объяснив, что «не знала, что подарить на Восьмое марта», которое давно прошло, и наотрез отказалась забирать коробку обратно, и тут позвонил Игоряша.
— Нюся…
— Да, Игоряша.
— Я забыл ключи… Там лежат… Ты их не выбрасывай, хорошо? Я заберу. Это мои ключи.
— Здесь ключи от нашей квартиры, — уточнила я.
— Да-да, но ты же у меня их не отберешь? Не отберешь? Я просто хотел… Я забыл их, случайно…
— Я знаю. Тебе дети передают привет.
— Да? — обрадовался Игоряша. — Дай мне Настю, можно?
Я с сомнением посмотрела на Настьку.
— Ну можно. Насть, поговори с папой.
Никитос сделал ехидную рожу. Я показала ему кулак и шепотом пригрозила:
— Потом — твоя очередь. Соберись!
Настя взяла трубку и как взрослая девочка ответила:
— Слушаю!
Что говорил Игоряша, можно было только догадываться. Настька смотрела на меня, закатывала глаза, посмеивалась, говорила «Да», «Нет», «Не знаю», «Хорошо» и потом с облегчением отдала трубку мне.
— Нюся… А с Никитосом стоит говорить?
— Стоит. Попытайся.
— Можно, я расскажу, как мне было плохо, когда умер мой папа?
— Ну попробуй, — удивилась я.
Я отдала Никитосу трубку, как можно серьезнее погрозив еще раз кулаком. Он кивнул.
— Это я, пап. Ты не Барбандос Кекумбрекович. Я просто тебя не узнал без бороды.
Игоряша начал что-то говорить, Никитос серьезно слушал и кивал. Видимо, Игоряша решил, что тот отвлекся, потому что Никитос вдруг сказал:
— Пап, я слушаю, слушаю. Я здесь.
И Игоряша продолжил. Я сидела, пила чай и смотрела на своих детей. Их детство зависит от меня. И зависело. И всё, что у них есть, и чего нет, — от меня. Я не смогла жить с Игоряшей, и они знают папу в качестве приходящего гостя. Ослабила поводья — и теперь неизвестно вообще что будет. Но что бы ни было, я постараюсь сделать так, чтобы мои дети пострадали как можно меньше. И уж точно не ощущали себя навозными жуками.
Никитос наконец вернул мне трубку.
— Нюся…
— Да, Игоряша.
— Мы хорошо поговорили с Никитосом.
— Молодцы.
— Нюся…
— Да, Игоряша?
— А ты… Ты меня еще пустишь?
— Конечно, что за вопрос.
— Нет… Ты меня к себе еще пустишь? Или… или… это — всё?
Да, я понимала, что должна была сказать «Всё». Это было бы правдой. И всё бы упростило. И для меня, и Игоряше, возможно, стало бы легче. Наверняка я этого не знала. Вдруг я бы лишила его последней надежды? И главное — чем бы это обернулось для близнецов? Игоряша, жалея себя, мог бы решить не ходить к нам совсем. И его бы в этом очень поддержали наши конкуренты…
— Точку ставит только смерть, Игоряша. А мы живы.
— А чувства, Нюся? А чувства — живы?
О господи, ну что мне сказать этому большому бородатому ребенку, который очень некстати отважился побриться в сорок семь лет? И показать всем свой круглый мягкий подбородок, обвислый, как и его медленно, но верно растущий животик?
— Чувства, Игоряша, меняются, изменяются и удивляют нас самих. Давай сегодня попрощаемся на этой радостной ноте?
— Давай, — нехотя согласился Игоряша. Ему явно хотелось еще поговорить.
— Спать! — обернулась я к близняшкам, очень внимательно слушавшим мой разговор с их отцом. — И видеть радостные сны! Ага?
— Ага, — вздохнула Настька.
— Мам, я к тебе лягу, хорошо? А то у меня в кровати кто-то живет. Я вчера засыпал, засыпал, а он меня толкал, толкал…
— Хорошо.
— И я тоже, мам? — подняла Настька глаза.
— У тебя тоже кто-то живет?
— Нет, мне просто одиноко.
Я засмеялась и поцеловала теплые, светлые, любимые до щемящей боли одинаковые головы близнецов.
— Вам повезло, что у меня в кровати никто не живет и что мне с вами не одиноко, а очень и очень хорошо!
Я правду сказала близнецам? Правду. Полную правду. Без одной крохотной запятой. Но она не в счет. Моя жизнь — сегодня и сейчас. И ведь все зависит от того, как посмотреть. Посмотришь так — вроде одиночество.
И зайдешь чуть сбоку — да нет! Вовсе нет! Это свобода! И возможность отдавать детям всю себя. Это не счастье? Может быть, спросить у тех, у кого нет детей? Или дети выросли, ушли, и образовалась пустота? Или просто спросить у самой себя, тридцатилетней, когда была молодость, абсолютное здоровье, много-много сил, а не было серьезного смысла в существовании? А сейчас смысл — есть. Вот он передо мной сейчас, натягивает задом наперед пижаму, отчаянно зевает, пихается, смеется, хвастается выпавшими зубами…