— А что ты из Набокова хочешь почитать и обсудить в классе? — спросила я, уже зная, что делаю очередную ошибку.
— «Лоли-и-иту»… — жеманно ответила девочка и посмотрела на высокого, довольно красивого мальчика.
— Давайте обсудим, если кому-то еще это интересно, только на литературе.
— Это интересно Семеновой, потому что она встречается только со взрослыми мужчинами, — проговорила крупная девушка с открытым, спокойным лицом и копной рыжих волос, стянутых сзади у шеи резинкой.
— Ну не с женщинами же! — тут же встрял кто-то сбоку.
Класс засмеялся. Странно. Я воспринимаю как норму то, что было у меня. А я ни о чем таком даже не слышала в пятнадцать лет. Хотя об однополой любви знали древние греки. Любили мальчиков. Знало это и мрачное христианское средневековье. Знало, прятало, мучилось грехами неизбывными… У нас же — у моего поколения — всего этого как будто и не было. Как будто? Или не было на самом деле? Думаю, что моим родителям и дедушкам-бабушкам было просто не до того. Извращения возникают от сытости, от пресыщенности, от слишком хорошей жизни. От пустоты абсолютного благополучия, которое дается просто так (монастырские грехи оставим за скобкой).
— Я хотела бы проверить уровень вашей грамотности на небольшом диктанте.
Я стала диктовать отрывок из Горького, краем глаза отмечая, что несколько мальчиков вообще не прикоснулись к ручкам.
— Вы не будете писать диктант? — спросила я их.
— Тамарин, — вместо ответа представился один из них, на вид симпатичный и нормальный мальчик. — Я писать не умею.
Я внимательно посмотрела на мальчика.
— Я не умею писать, — повторил он. — Я пишу только на клавиатуре. А компьютер будет автоматически проверять ошибки. Это будет нечестно по отношению к остальным.
— Отключи проверку…
— Не-е, все равно не то!
— А… — слегка растерялась я. — Как же ты по другим предметам? По математике?
— Один ноль! — засмеялся мальчик, и они со своим соседом хлопнули друг другу по ладоням. — Я же сказал — поверит!
— Ясно. — Я посмотрела на класс.
Не могу сказать, что все сейчас смеялись надо мной. Некоторым было всё равно. А даже если бы и все. Я улыбнулась.
— Да, я правда испугалась, что ты не умеешь писать. Маугли или что-то в этом роде. Я видела одного шведского мальчика. Его усыновили в одиннадцать лет. До этого жил где придется. Он не умеет писать, читать, а главное, толком говорить. Писать-то можно научиться и в двадцать пять лет. Помните фильм «Служили два товарища»?
— С Николасом Кейджем? — спросила все та же старательно накрашенная Семенова, которая просила обсудить на уроке «Лолиту».
— Нет, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие взрослого человека, не попадать постоянно в ловушки, которые мне выставляют эти дети. — С Высоцким, Янковским и Роланом Быковым.
— Вы сейчас с кем разговариваете? — спросил меня совершенно по-домашнему Тамарин.
— Я знаю этот анекдот, — кивнула я. — Очень актуально, кстати. Подходит дебил к своему отцу и спрашивает…
— Не надо! — махнул рукой Тамарин. — Я понял! Просто мы таких артистов не знаем, понимаете? Вы остались там, а мы пришли сюда, где их уже нет. Другой мир. И мы другие.
— Здорово! — искренне восхитилась я. — У тебя по литературе пятерка?
— У меня по литературе тройка, и мне больше не надо. Я — компьютерный гений.
— Точно? — Я посмотрела на реакцию одноклассников. Не могу сказать, что все были сильно заинтересованы нашим разговором.
Неправильно. Я все делаю неправильно. Ну а как надо? Ведь они чего-то хотят от меня. Они, пусть таким образом, варварским, грубым, вызывают меня на общение… Только я все время оказываюсь в дурах, получается.
— Ты что, не знаешь Высоцкого? — все-таки решила, хотя бы для себя, уточнить я. Ведь я должна понять степень их одичания.
— Археологией не интересуюсь! — совершенно беззлобно ответил мне Тамарин.
— Ау, народ! — Я оглядела класс. — Кто знает Высоцкого? Отзовитесь!
— «Если вы не отзоветесь, мы напишем в Спортлото!» — продекламировал кто-то у окна. Кажется, тот самый красивый мальчик, с которым заигрывала Семенова с трехцветными тенями на еще детских глазах.