— Спасибо, — сказала я и села.
Мне нечего было ответить ей. Да и не надо было. Ведь права она — по большому счету. Не я. Она все правильно сказала. Формально, но правильно. Может, она думает в масштабах страны? А я — лишь в масштабах тектонических плит…
— Вы не правы, — подошла ко мне после педсовета очень полная и симпатичная учительница. — Я Ольга Ильинична, учитель французского. Вот понимаете, у меня дочка — очень слабая. Мне ее жалко. Она учится в другой школе. И когда я занимаюсь с отстающими, сочувствую им, уделяю им много внимания, больше, чем всем остальным, я всегда надеюсь, что кто-то так же отнесется к моей дочери.
Я смотрела в круглое, доброжелательное лицо учительницы. Она так искренне говорила. И такую ахинею. Ведь она закончила институт, судя по отсутствию говора, — московский. Она отучилась пять лет, сдала госы, как минимум двадцать экзаменов и кучу зачетов. Наверно, умеет говорить по-французски, или хотя бы писать и читать. Почему же я слышу от нее сейчас такие странные слова? Понятно, у нее своя правда…
— Это не резон, — постаралась как можно мягче сказать я, чтобы не обидеть Ольгу Ильиничну. — У меня сын балбес и обормот, ходит сейчас в гипсе, даже в гипсе умудряется драться. Что же мне, всех балбесов жалеть и выделять? А драчунов в особенности?
— Так их же правда жалко! Они же самые незащищенные! Поэтому и дерутся! Свое место отстаивают… — светло улыбнулась учительница. — Да нет, я обожаю умненьких, ярких детей. Вот Катя Бельская, я все время ее матери говорю: «Ну зачем вы ее в нашей школе держите! Отдайте в гимназию, где все такие, как она!»
— И разлом тектонических плит усилится… — проговорила я.
— Что, простите? — вскинула белесые, почти невидимые на лице брови учительница.
— Громадная пропасть между детьми. Они этого не знают. Насколько они разные.
— Так это же хорошо! — радостно воскликнула учительница. — Это залог прогресса!
Я не стала продолжать разговор. Мы говорили о разном. Как выражается Андрюшка, о зеленом и красном. Не успела я подумать о нем, как он позвонил. У нас так бывает очень часто.
— Как там наш раненый боец?
— Андрюш, не спрашивай. Я не знаю, что с ним делать. Пошел в школу в гипсе и дерется снова. И еще мне рассказывает, как здорово гипсом можно драться. Больно очень.
— Так правда же здорово, Нюсь!
— Расскажи ему, как у тебя в детстве неправильно срослась рука и тебе ее ломали, помнишь?
— Можно, я лучше с этим Дубовым поговорю?
— Можно, только сдачи ему за Никитоса не давай, хорошо?
— Как выйдет! — засмеялся Андрюшка. — Мы своих не сдаем!
— Это точно, — я вздохнула. — У меня был педсовет, Андрюш, только что вышла. Дети пока киснут в школе. Ждут меня. Каникулы же начались.
— Ты что, на педсовете выступала?
— Выступала, — снова вздохнула я.
— И что? Встретила единомышленников?
— Ну да, одна молодая учительница математики тоже не хочет ставить пятерки для общей статистики.
Я разговаривала, спускаясь по лестнице. Меня обогнал мужчина среднего роста и обернулся. Я даже вздрогнула. Господи, никогда не видела такого странного и некрасивого лица. Как же дети к нему относятся? Интересно, что он преподает?
— Я перезвоню, неудобно, — сказала я брату.
— Позвольте представиться, — некрасивый учитель церемонно раскланялся и даже протянул мне руку для пожатия. — Анатолий Макарович.
Смена гендерных полюсов. Так не положено. Но того мира, где не было положено, уже нет. Мир пошатнулся. Теперь все будет по-другому, хочешь не хочешь. Шесть мужчин в метро сидят, шесть женщин стоят рядом с ними, упираясь в мужские коленки — никто не краснеет, никто не уступает место. Зачем? Женщины ведь не беременные, не слишком старые. А вот мужчина протягивает руку, не спрашивая меня, хочу ли я вообще дотрагиваться до него и его руки. Так! Не будем строить из себя воспитанниц Смольного института благородных девиц.
Я слегка пожала протянутую мне руку и взглянула в глаза учителю, стараясь не смотреть на остальное лицо. Но у меня же обзорное зрение, я вижу вокруг, не только перед собой, но и сбоку, вижу то, что совершенно не нужно видеть! Лицо очень неприятное. Но он не виноват. Один глаз чуть выше, другой чуть ниже, кривой рот, впалые щеки, желтоватая кожа — и сильный, слишком сильный запах табака. Да, видела из окна, как трое мужчин все время курят около школы на переменах. Он — явно один из них.