— Есть! — сказала я и быстро сунула телефон в карман на Настькином шарфе-кенгуру. Настька очень вовремя пришла ко мне на помощь и уже стояла, держа меня, по своему обыкновению, за карман.
— И что это тебя снимать-то запрещено? — спросила я полицейского.
— Э-э-э… Потише, гражданочка! Сейчас мы вас за сопротивление властям…
— А мы тебя сейчас за взятку, ага? Вот камера у магазина, не видишь? Вы что, вообще озверели, что ли? Полиционеры… одно название… Завтра себя по телевизору увидишь, как взятку брал.
Я услышала характерный звук предупреждающей сирены. Где-то рядом подъехала машина с мигалкой.
— Так… — раздался рядом спокойный родной голос. — А теперь все по порядку и без лишних судорог.
— Гражданин, проходите, не надо здесь задерживаться! — Полицейский попытался преградить путь Андрюшке. Это он зря сделал.
— Я здесь, уважаемый, не задерживаюсь, а восстанавливаю, как я вижу, попранное правосудие. — Андрюшка достал служебное удостоверение.
Полицейский попытался его выхватить. Андрюшка лишь покачал головой:
— Не стоит. Остановись лучше.
Андрюшкин тон произвел впечатление. Сержанты хорошо знают, как разговаривают начальники. И не знают, но кишками чуют, если это большие начальники.
Врачи уже укладывали Никитоса на носилки. Игоряша в растерянности смотрел на меня.
— Иду! — махнула я ему рукой. — Андрюш, разберетесь, ладно? Пусть оформляют наезд, а я с Никитосом — в больницу.
Брат кивнул.
— Наезд! — взвилась Громовская, та не та — я пока не узнала, разницы никакой нет, хотя…
— Сын учится в сто девяносто третьей школе? — обернулась я к ней.
Я увидела, как расширились глаза у тетки. А, ясно. Учится. Всё складывается. Мать Громовского. Ничего удивительного.
— Я — новая учительница русского. Не переживай! — кивнула я тетке. — Подождите! — я бегом бросилась к врачу, который садился в салон. — Что с ним?
Врач обернулся ко мне:
— Ну вы бы хоть подошли, что ли! Какие странные родители… У него там швы разъехались на голове, снова придется зашивать, и на лбу сильный ушиб, может быть, сотрясение.
— Сотрясение? — Мигом нарисовавшаяся рядом Громовская бесцеремонно попыталась оттолкнуть меня и подойти поближе к врачу. — Доктор, это ущерб здоровью какой степени тяжести квалифицируется?
— Опытные! — покачал головой врач. — Тяжелой степени!
— Да ладно! — нервно хохотнула Громовская. — Вон он в сознании. Э-эй! — помахала она рукой Никитосу. — Реагирует.
— Да вы что в самом деле! — выдохнула я, даже не зная, что сказать. — Свинья какая!
— Заткнись! — прошипела Громовская, не оборачиваясь.
— Да… ушиб мозга, скорей всего… Даже не сотрясение, — прищурился врач, глядя на Громовскую, все запахивавшую и запахивавшую нервически свою расстегнутую шубку.
— А что хуже?
— Хуже всего, когда люди превращаются в животных, — раздался за моей спиной голос Андрюшки. Он мягко взял Громовскую под локоть, та изо всех сил стала вырываться. — Пойдемте, пойдемте, дама… — Не обращая внимания на резкие движения и повизгивания Громовской, Андрюшка увел ее от машины.
— Отстань от меня, козел! Да где же полиция! Вы что, не видите, меня избивают! — орала Громовская, и я поняла, откуда у ее сына такие прочные навыки борьбы с окружающим миром. Наблюдал с раннего детства, видать.
— Правда ушиб мозга? — спросила я врача.
— Неправда, — успокоил он меня. — А впрочем, я не знаю. Посмотрят в больнице.
— Вы будете его сейчас зашивать?
— Мамаш, успокойтесь. Я буду его оформлять на госпитализацию, в больницу, там и зашьют, и промоют. — Врач, не слушая больше ничего, залез в машину вместе с носилками. — И диагноз поставят, и все проверят… — продолжал он недовольно бормотать. — Мы только так, констатируем жизнь или смерть… Клизму поставим, если пережрали… но это не в вашем случае… Так, боец, живой, значит?
Я увидела, как попытался улыбнуться Никитос, кивнула ему. Сильный мальчик.
— А мне-то куда? Можно мне тоже?
— Нужно! Садитесь! Документы какие-то есть?
— Есть. Игорь! — я окликнула Игоряшу, который стоял, обнявши Настьку, и покачивался вместе с ней.
— А? Нюся, я здесь! — Торопливыми шажками он подошел к задней двери «Скорой», которую как раз собирался закрыть медбрат.
— Ключи возьми, идите с Настькой домой.
— А ты? — растерянно посмотрел он на меня и на Никитоса, который лежал с полузакрытыми глазами на носилках, врач промокал ему чем-то грязь на ране на лбу.