— Ясно. Игорь, с детьми рядом сядь. И по очереди расскажите мне, что у вас случилось в классе?
Все трое смотрели на меня одинаковыми честными голубыми глазами и по очереди спросили:
— У нас?
— В классе?
— Случилось?
— Да, да, случилось! Почему Настя просит, чтобы ты больше не ходил с Никитой в школу?
— Да, и я прошу! — встрял Никитос. — Не ходи!
— Помолчи!
— Игорь, Настя, что такое?
Настька, набиравшая все это время воздуха для рева, наконец набрала полную грудь и с горьким плачем «Ма-ма-а-а-а-а!» упала лицом на пухлый диванный подлокотник и всласть заплакала.
— Так, одними ясными глазами стало меньше. А вы, суслики? Что молчите? От Никитоса не добьешься, но он, вероятно, не в курсе. У него своя тема. Остаешься ты, Игоряша, как ни крути. Говори при детях, что произошло. Или… — Вдруг какая-то неясная и в то же время очень простая мысль пронеслась у меня в голове. Так, даже не мысль, картинка, что-то очевидное, смешное даже, неловкое, приятное для меня и стыдное для Игоряши… Или наоборот… — Может, ты при детях не хочешь говорить?
— Да, Анюточка, а что говорить-то?
Я посмотрела внимательно в Игоряшины честные глаза. Игоряша врет. Первый раз в жизни мне врет. Или не первый, но я этого не знала. А сейчас знаю. И мне в принципе было бы все равно, если бы речь не шла о детях и о школе, в которой я, извините, теперь работаю. Учителем словесности и по совместительству нравственности, насколько я имею право по жизни ее преподавать, а также классным руководителем у гимназически-коррекционного седьмого «А» класса, как я про себя окрестила своих пока мало любимых и мало понятных мне детей.
— Я тебя таким не знаю. Ладно. Хорошо. Если тебе будет что мне сказать, ты знаешь, где меня найти.
— Ты уходишь? — испуганно спросил Игоряша.
— Игоряша, я иду на кухню готовить детям еду. Тебя мама накормила, или ты будешь есть с нами?
Игоряша с надеждой посмотрел на Настьку. Та, уже власть наплакавшаяся, поджала губы, ужасно долго высмаркивалась в ту самую футболку, потом нарочито громко сказала Никитосу:
— Никитос, тебе помочь с математикой?
— Не, — ответил Никитос, мало понимающий в происходящем. — Лучше дай списать, если ты уже все решила.
— Ага, пойдем! — легко согласилась Настька и подтолкнула Никитоса к детской комнате. — Пап, пока! — махнула она ручкой, нарочно не глядя на Игоряшу.
— Настюша… Анюся… — Растерянный Игоряша пошел было за детьми, потом за мной и теперь топтался между кухней и прихожей.
— У тебя сегодня что на ужин? — спросила я.
— У меня?
— У тебя, у тебя! Что тебе Наталья Викторовна приготовила?
— Мне? Котлеты, кажется… Из индюшки.
— А! А у нас каша из пшенки. И вафли «Артек». Будешь?
— Буду, — охотно закивал Игоряша и неожиданно шагнул ко мне. — Нюся… Я… я никогда никого, кроме тебя… — Он попытался неловко поцеловать меня в ухо.
— Ты что? — Я оттолкнула его, но не очень сильно, чтобы не было обидно. Что-то подсказывало мне в тот вечер быть с домочадцами, чем-то невероятно встревоженными, поосторожнее.
— Ты… моя самая любимая… — прошептал Игоряша, покорно отступив на шажок.
— Руки так на животе не складывай, это раз, — сказала я, расцепив его руки, — ты же не ксендз?
— Не ксендз, — подтвердил Игоряша.
— Ну вот. А два — скажи: а есть еще — не самая любимая, что ли?
Я даже не знаю, почему я это сказала. Это сказала не я, а мое мудрое подсознание, в сотни тысяч раз быстрее обрабатывающее информацию, чем мое обычное, среднее, туповатое рацио, оно же — я, мое сознание. Ведь именно так мы воспринимаем эту иерархию? То, что внутри меня, — умное, загадочное, странное, не поддающееся уговорам, настройке, у которого своя логика и своя жизнь, непонятная мне — это не я, это мое подсознание, что-то живущее внутри меня. Я — его — не знаю. Ужасно. А оно меня — как облупленную.
— Анюся… — Игоряша одновременно затряс бородкой, как-то по-новому сегодня постриженной, засучил маленькими руками и стал еще оживленнее перетаптываться на месте.
— Да нет, Игорь. Мне в принципе все равно. И без принципа тоже. Я просто так сказала. А что ты разволновался-то?
Жаль, договорить мы не успели. Из детской раздался оглушительный хохот Никитоса, потом громкое шушуканье, кряхтенье, далее — страшный звук, когда падает всё, что могло уместиться на большой детский шкаф, и, как положено, Настькин финальный рев.
— Иди! — кивнула я Игоряше. — Разбирайся!
— Ага! Ага, Анюська, я быстро, я сейчас… — заторопился прочь Игоряша.