— С ними есть хоть какой-то смысл разговаривать? Мать я видел — мне кажется, бесполезно.
— Мне тоже так кажется. Отца я не видела, но видела сына. Нет, смысла нет.
— Тогда — что? — Андрюшка спокойно смотрел на меня. — Нас какой результат интересует?
— Справедливый.
— А, ясно, — он вздохнул, крепко обнял меня и встал. — Анька, ты правильно сделала, конечно, что пошла в школу.
— Почему?
— Ты — настоящая училка.
— Я? Я? — от удивления я чуть не поперхнулась. — Я — училка?
— Конечно. Похожа на какую-то мою учительницу стала. Не могу вспомнить на какую, но точно похожа. Которую я любил. Умная такая еще была, ироничная.
— Что ты придумываешь на ходу!
— Придумываю! — опять засмеялся он. — Просто я вижу, как ты расцвела в школе.
— Расцвела? Да я с ума схожу от этой школы, недосыпаю, недоедаю, все нервы измотала себе…
— Вот и я говорю — расцвела, вся светишься, бойкая такая, нарядилась, причесалась как-то оригинально… А то все сидела на своей холодной лоджии в тапках, носках, замотанная в шарфах и про индукцию статьи переводила. Лоджию я утеплю, помню, обещал. Пришлю человечка, скажу ему, что купить и как сделать. — Андрюшка поцеловал меня. — А ты пообещаешь мне, что на лоджии всю оставшуюся жизнь не просидишь, хорошо? Лучше в школе шуруй, светись и другим свети. Все, пошел! Побежал, труба зовет, в смысле Евгения Сергеевна.
Евгения Сергеевна, Андрюшкина жена, никогда ему не звонит и не спрашивает — где он, когда придет. Раз нет дома — значит, прийти не может. Звала она его невидимо для окружающих. Когда-то много лет назад Андрюшка привел к родителям тоненькую девочку с косами и огромными глазами и представил им: «Женя, моя будущая жена». «Жена Женя — это как-то несерьезно, — засмеялся наш папа. — А по отчеству как вас?» «Евгения Сергеевна», — застенчиво представилась девочка. «Вот так ее и зови! А то Женя…» Так и прижилось у нас в семье.
— Анька, давай мальчика этого из школы уберем? Гродовский, да, его фамилия?
— Нет. Не надо. Он — Громовский. Но не надо. Я должна сама как-то это решить.
— Хорошо! — легко согласился Андрюшка. — Дети! — позвал он подозрительно притихших в своей комнате Никитоса и Настьку.
— Ау! Народ, выходи! — позвала я их тоже.
Веселый Никитос прискакал первым.
— Скоро тебе гипс снимут? Иди я тебе руку на прощание пожму, — Андрюшка протянул руку к Никитосу.
— Нет, не надо, — вперед неожиданно вышла очень деловая Настька, отвела руку Андрюшки. — И я с тобой целоваться не буду.
— Это почему вдруг? — удивился Андрюшка.
— Я теперь мужчинам не верю! — заявила Настька, отважно посмотрела на Андрюшку и мельком — на меня, ища поддержки.
— Это что у вас такое? — засмеялся мой брат. — Что произошло?
— А! — я махнула рукой. — Папа приглянулся их учительнице, а Настька бесится.
Вот правильно, что я вслух это все говорю при детях? А как надо? Чтобы Настька ходила и взращивала своих маленьких монстров — ревности, неполноценности — внутри себя и страдала в одиночку?
— А папе действительно приглянулась учительница?
— Вот мы это и проверим. С кем он поедет послезавтра — с нами в Клин или с Юлией Игоревной в Мырмызянск. Да, Насть?
— Да! — ответила Настька и неожиданно строго сказала Никитосу: — Штаны застегни!
— Ладно, — удивился Никитос, но штаны все же застегнул. — Дядя Андрюша, а хорошо быть генералом?