Ей предстояло не просто вернуться домой. Ей нужно было вернуть себя.
Новую комнату им дали почти с боем. Каждая неделя ожидания казалась вечностью, пропитанной тем же напряжением, в котором Лив жила с тех самых пор, как всё началось. Она и Элизабет писали заявления, ходили к куратору, объясняли, на пределе сдерживая голос, почему не могут вернуться в то пространство, где стены всё ещё помнили страх. Где когда-то пряталась Мелисса. Где в шкафу стояла камера, а за дверью — затаилась тьма.
Когда пришло одобрение, это не было облегчением — скорее, коротким, вымученным выдохом. Как будто кто-то сжал горло, а теперь чуть ослабил хватку.
Комната оказалась на другом этаже, в другом крыле — с другим светом, другими окнами и чужим воздухом. Всё здесь было незнакомо, и в этом незнакомом было спасение.
Лив вошла первой. Сделала пару шагов вперёд — и замерла. Пол был пуст, стены ещё пахли краской. Здесь никто не жил. Здесь не дышали страхом. Здесь не было Мелиссы.
Оливия и Элизабет стояли в новой комнате, среди коробок, с простынями в руках и глухим молчанием между. Лив провела пальцами по подоконнику — чужой гладкости, холодной и ничем не примечательной. Такой, какой и должен быть подоконник. Никаких трещин, в которые можно провалиться.
— Здесь ничего нет, — прошептала она. — И это… хорошо.
Элизабет кивнула, сглатывая.
— Впервые за долгое время — это хорошо.
А пока длилось это затянутое, нервное «время ожидания», Лив жила у Криса. Не то чтобы они как-то это обсуждали — всё произошло само собой, без слов, словно мир просто сдвинулся на полтона, и новые границы стали естественными.
Сначала она осталась у него на одну ночь. Потом — на две. Он забирал её после лекций, они подолгу сидели в кафе или прятались от шума в библиотеке, а потом, молча, шли к нему. В первое время Лив чувствовала неловкость, словно вторгается в чужое пространство, навязывается, оставляет за собой слишком много следов.
Но вскоре его футболка — стала её. Он молча достал вторую зубную щётку и поставил рядом со своей, будто она всегда там и стояла. Эти мелочи не обсуждались — просто происходили.
В братстве её присутствие больше не вызывало удивления или усмешек. Напротив, будто все уже давно смирились: она здесь. И будет. Как будто её место — именно тут.
Словно она вернулась домой. Или впервые его нашла.
Лив не замечала, как заполняет его пространство. Она оправдывала это тем, что живёт тут временно, просто пока не дадут новую комнату. Но от «просто осталась на ночь» до «вторую неделю не уходила» прошло как-то подозрительно быстро.
И вот однажды Крис, лениво откинувшись на подушки, уткнулся в ноутбук, но, краем глаза заметив, как она возвращается из душа — с полотенцем на голове и очередным свёртком одежды — сказал с ленивой усмешкой:
— Ты в курсе, что твои вещи начали вытеснять мои? Мои носки сегодня утром чуть не подрались с твоим шарфом за территорию.
Она расхохоталась — неожиданно легко, будто внутри треснула плёнка сдавленного напряжения, и сквозь трещину впервые за долгое время хлынуло что-то настоящее. Живое.
— Скажи спасибо, что я ещё не притащила увлажнитель воздуха и ароматические свечи. А то я могу.
Он оторвался от экрана и посмотрел на неё, сузив глаза, как будто пытался разоблачить.
— Подозреваю, ты уже где-то спрятала один. Иначе почему в комнате теперь пахнет, как в спа для единорогов?
Лив закатила глаза, бросила мокрое полотенце на спинку стула и, не раздумывая, нырнула под одеяло, вытесняя Криса к самому краю кровати. Это было так естественно — лечь рядом, коснуться коленом его бедра, дышать в унисон. Словно она всегда делала это. Словно ей было разрешено.
— Потому что ты плохо убираешься, Блейк. Я просто нейтрализую ущерб, — бросила она невозмутимо.
Крис подвинулся с преувеличенным вздохом, изображая страдание.
— Я думал, ты хотя бы оставишь мне пару сантиметров личного пространства.
— Я оставила. Подушку можешь забрать. Остальное — временно моё. Как и твоя футболка. Как и... половина шкафа.
Он не удержался и засмеялся. Его смех был хрипловатым, чуть смазанным, как будто затронул что-то глубже обычной шутки.
— Ага. Просто вторжение без объявления войны.
Лив повернулась к нему. В мягком полумраке её лицо казалось уязвимее, чем обычно. Она долго молчала, прежде чем заговорить. И когда заговорила — голос стал тише, надломленней:
— Если что… ты скажи. Что я мешаю. Что надо вернуться. Я понимаю.
Он замер. В его взгляде что-то изменилось — будто на секунду всё перестало быть игрой.
Он протянул руку и убрал мокрую прядь с её щеки. Касание было почти нечаянным, но его пальцы задержались. Тепло от его кожи разлилось по ней медленно, как первый глоток после долгой жажды.