«Сомнение», — подумала Лив. Оно было в словах, в паузах между ними. Оно уже сидело в Элизабет, и, кажется, теперь добралось до неё.
Лив отступила назад, в сгустки пара, что ползли по полу, стелились по ногам, как призраки. Пар, казалось, жил своей жизнью. В нём шевелились тени. Всегда тени.
— Я не сумасшедшая, — прошептала она с яростью, направленной на весь мир. — Он был здесь. Я это знаю.
Но даже для самой себя она звучала… сломанно.
Элизабет шагнула ближе, стараясь быть мягкой, как подушка, в которой можно утонуть. Её голос был осторожным, как у человека, который гладит дикое животное, не зная — укусит оно или прижмётся.
— Эти письма, сталкер, ты не спишь. Почти не ешь. У тебя перед глазами всегда страх. Всё перемешалось. Сколько ты спала за последние дни? Восемь часов в сумме? Может, меньше?
Каждое её слово — как удар ножом. Не со злобой. С жалостью. Это было хуже.
И Лив почувствовала, как в её собственную плоть начинает проникать сомнение. Маленькое. Но живое. Вирусное. Может, правда? Может, она теряет связь с реальностью? Что, если фигура была игрой света? Что, если звук — эхо собственных шагов?
— Ум устает, — продолжала Элизабет. — Он начинает играть с нами злые шутки.
Лив сжала кулаки. Ей хотелось кричать. Топать ногами, как в детстве, когда никто не хотел слушать. Она знала, чувствовала: в душе кто-то был. Этот страх не мог быть выдумкой. Он был слишком реален. Слишком физическим.
Но голос Элизабет был... тёплым. Он успокаивал. Окутывал, как плед. Утягивал вниз — в иллюзию безопасности.
— Пойдём. Я заварю тебе чай. Ты поспишь. Я останусь рядом. Никто не подойдёт. Обещаю.
Лив молча кивнула. Она устала. Безумно устала. Она больше не была уверена ни в чём, кроме одного: в этом мире всё зыбко. Безумие начинается не с крика, а с тишины, в которой никто больше не верит твоим словам.
И они пошли. Две тени в коридоре. Одна — гонимая страхом, другая — сомнением. А за их спинами, в клубах пара, в темноте душевой, что-то всё ещё смотрело им вслед.
***
Комната встретила их привычной тишиной — мягкой, будто пропитанной усталостью. Занавески слегка колыхались от приоткрытого окна, пропуская внутрь свежий воздух. Всё казалось на своих местах, и всё же — Лив чувствовала, что воздух здесь другой. Словно в их отсутствие кто-то дышал им в спину.
Девушка скинула куртку, чувствуя, как в ней растёт тошнотворное послевкусие страха, впитавшегося в кожу. Тот силуэт… те шаги в душе… Возможно, просто показалось. Возможно.
— Я заварю чай, — сказала Элизабет, расстёгивая пуговицы кардигана. — Нам явно нужно что-то тёплое.
Лив кивнула, даже не услышав. Мысли расплывались, как чернила в воде. Она стояла у своего стола, роясь в сумке, вытаскивая учебники, ручки, наушники. Всё было на месте. Почти всё. Она замерла, словно в грудь вонзился тонкий ледяной шип.
— Где… — прошептала она и снова заглянула в сумку. Перевернула её, вытряхнула содержимое. Кусочки жевательной резинки, скомканные бумаги, ключи. Нет.
— Лиз… ты не видела мой блокнот?
Тот самый блокнот — не личный дневник, а живая плоть её мысли. Ткань будущих статей, наброски диалогов для книг, осколки наблюдений, строки, родившиеся в метро, в парке, в библиотеке. Как чужая кожа — она без него чувствовала себя обнажённой.
Элизабет поставила кружки на подоконник, развернулась и вдруг замерла. Она подошла к кровати Лив и, наклонившись, потянулась под подушку. Кончиками пальцев вытащила знакомый тёмный корешок.
— Нашёлся, — улыбнулась подруга, стараясь звучать непринуждённо. — Ты в последнее время всё теряешь, Лив.
Но в её глазах — тревожный отблеск. Едва заметный, но Оливия не могла его не уловить. Такой взгляд бывает у человека, который хочет убедить другого — и себя — что всё нормально.
— Я… — Лив взяла блокнот из рук подруги. Пальцы её дрожали, как от холода. — Я не могла… Я никогда не кладу его под подушку. Никогда.
— Может, просто… — начала Лиз, вновь пряча беспокойство за тёплой улыбкой. — Просто ты вытащила его утром и оставила? Утро было тяжёлым. Могла не заметить.
— Или… я сошла с ума, да?
— Нет, — твёрдо сказала Лиз. — Просто ты устала. Слишком много всего. Страх, стресс — они заставляют наш мозг сбиваться. Всё в порядке. Правда. Сейчас ты выпьешь чай, и всё станет… нормально.
Может. Может, да. Или нет.
Но она не клала блокнот под подушку. Это было как правило, как дыхание. Он всегда либо в сумке, либо на тумбочке. Никогда под подушкой. Никогда.
И всё же вот он — лежал там, как что-то чужеродное в её мире. Как если бы кто-то тайно заглянул в душу, оставив её на месте, но немного перекосив границы.
Она взяла блокнот в руки. Перелистнула несколько страниц — всё было на месте: заметки, обрывки мыслей, цитаты, идеи для очерков. Но всё же… что-то было не так. Как будто кто-то держал этот блокнот до неё. Как будто страницы впитали чужое прикосновение.