Лив сжала свое сокровище, вдавливая ногти в кожу обложки. Сердце билось в висках, как глухой барабан. Сомнение проросло в ней, как сорняк — цепко, неотвратимо. И чем больше она убеждала себя в своей правоте, тем слабее звучал её внутренний голос.
А что, если… если она правда забыла? В последнее время столько всего навалилось…
— Всё хорошо, — произнесла она, и голос её прозвучал неубедительно даже для неё самой.
— Угу, — Лиз подала ей кружку с чаем. — Просто постарайся расслабиться. Странный день выдался.
Чай был горячий, обжигающий — и всё же Лив не могла избавиться от ощущения, будто в комнате кто-то ещё. Кто-то, кто был здесь, пока их не было. Кто-то, кто прикоснулся к её словам.
Она украдкой взглянула на дверь. Закрыта. Замок цел. Вроде бы.
Зерно сомнения, едва зародившееся в раздевалке, теперь пускало корни. Тонкие, ядовитые, прорастающие в самую суть.
А снаружи, в коридоре, кто-то прошёл мимо двери. Медленно. Почти неслышно. Скрипнула доска.
Или это уже её воображение?
***
Оливия проснулась от звука — не громкого, но слишком живого, слишком чужого для той хрупкой тишины, в которой она жила последние дни. Кто-то смеялся, кто-то что-то шептал, хлопнула дверь — повседневный студенческий шум, но в нём было нечто, что срезало дыхание. Словно реальность без её участия решила продолжать жить. Вечер уже давно вступил в свои права, разложив по углам мягкие тени. Комнату наполнял жёлтый свет настольной лампы, и в этом уюте было что-то невыносимо болезненное — как будто мир делает вид, что всё хорошо, когда она разваливается изнутри.
В горле першило. В висках пульсировало напряжение, гул тревоги, не растворившийся даже во сне. Или, может, особенно — потому что сон был тяжёлым, как мокрое одеяло, и Оливия не могла вспомнить, о чём он, но сердце уже знало: там было что-то страшное.
— Ну, наконец-то! — Элизабет повернулась, и её голос сорвался в облегчение. — Спящая красавица возвращается к жизни.
Лив села, уткнувшись пальцами в матрас. Всё тело было ватным, как после болезни. Словно страх, поселившийся внутри неё, вытянул все силы.
— Как ты? — Джеймс подскочил к ней с бумажным стаканчиком, на крышке которого виднелся логотип их любимой кофейни. — Карамельный латте. Как ты любишь.
Лив прошептала «спасибо» и обхватила стакан ладонями, будто в нём было что-то большее, чем просто напиток. Словно в нём было тепло, которого ей так не хватало.
Крис всё это время стоял у окна, спиной ко всем. Когда она заговорила, он обернулся. Взгляд — колкий, внимательный, но в нём было то, что Лив не сразу смогла расшифровать: гнев, решимость, страх. Всё вперемешку. Руки он держал скрещёнными на груди, но напряжение выдавала каждая линия тела.
Он сразу перешёл к делу. Без расшаркиваний и утешений. Сталкер. План. Подозреваемые.
Кейт устроилась на кровати, открыв тетрадку. Она сказала, что пора начать охоту — охоту на ублюдка и выбить из него все дерьмо. Она не церемонилась. Никогда.
Первая в списке — старая догадка: Зак. Парень с того самого свидания. Один вечер, не больше. Но он потом долго не отставал — и это было правдой. Он писал, пытался поговорить, цеплялся в коридоре, будто не слышал, что слово «нет» — это точка, а не запятая.
— Кто ещё? Майк? — невозмутимо уточнил Джеймс, отхлёбывая чай, словно обсуждение не касалось чьих-то страхов, боли, чужих следов в чужой жизни.
Имя выстрелило в пространство, как щёлкнувший курок.
Лив чуть вздрогнула, пальцы крепче сжали бумажный стакан, и карамельный запах, ещё минуту назад такой уютный, теперь казался приторным. Майк. Прошлое, завёрнутое в аккуратную упаковку из коротких встреч, касаний и... лжи.
— Майк… Мы встречались пару месяцев на втором курсе. Письма появились до наших отношений. Да и наше расставание… — Лив запнулась. Не потому, что не помнила, а потому что не хотела вспоминать, как это было. — Инициатором разрыва была не я.
Она украдкой взглянула на Криса. Его лицо оставалось каменным. Ни одной эмоции. Но, кажется, именно это безразличие ощущалось особенно громко. Он смотрел в пол, будто там, в тонкой тени от стула, пряталась вся сдерживаемая злость.
Кейт, в своём стиле, не потратила ни секунды на сочувствие — только кивнула, зафиксировав имя. Осталась деловая. Целевая. Жёсткая. В этом был её способ заботы.
— Но проверить его все же необходимо. Он мне никогда не нравился.
Потом — список продолжился.
— Ещё три кавалера, — усмехнулся Крис, и в этой усмешке зазвенела старая, узнаваемая нота: насмешка, раздражение и… ревность? — Один — зануда, второй — будущий политик, третий… как его? Макс?