— Ты не должна никуда ходить одна, — нарушил тишину Крис. Его голос был твёрдым, как дверной засов.
Лив фыркнула, отмахнулась, не поднимая глаз:
— Это бред. Ты и в душ со мной пойдёшь?
Он не моргнул. Только ответил спокойно, почти без эмоций:
— Для твоей безопасности — пойду.
А потом — пауза. Мгновение. Он сам понял, как это прозвучало. Улыбнулся, склонив голову:
— Поверь, после картины нас с тобой в душе, твой преследователь поймёт — у него нет шансов.
— Ты идиот, Блейк, — бросила она с усталой полуулыбкой, покачав головой.
И комната, наконец, выдохнула. Смех, нервный и хрупкий, пронёсся по воздуху, как нота, сыгранная на слишком тонкой струне. Все смеялись, но никто не расслабился. Слишком много всего стояло за этим — нерассказанного, нераскрытого, незажившего.
Они были рядом. Они старались. Но Лив всё равно чувствовала себя одинокой.
Потому что даже здесь, среди близких, ей приходилось защищать свою реальность. Доказывать, что тень была не вымыслом. Что шаги — не галлюцинацией. Что она — не сходит с ума.
И всё же сомнение, брошенное в её сторону, пускало корни.
И если раньше страх был врагом, то теперь врагом становилась неуверенность в себе. А это — страшнее всего.
***
Сталкер замолчал. Тишина — такая, что звенит в ушах. Ни писем, ни тени на стене, ни лёгкого хруста под дверью. Как будто всё было лишь навязчивым кошмаром, и утро, наконец, настало. Но Лив знала — это затишье. Перед бурей. Преследователь не исчез. Он затаился. И это пугало сильнее, чем прямые угрозы.
Всё вокруг продолжало жить, как будто ничего не случилось. Лекции шли своим чередом, преподаватели раздавали задания, первокурсники смеялись в столовой, солнце проглядывало сквозь жёлтые кроны деревьев. А Лив — ходила как на автопилоте. За ней постоянно кто-то следовал: Крис, Кейт, Джеймс. Никто не отпускал её одну. Не потому, что не доверяли. Потому что боялись.
В комнате — ежедневные собрания. Перешёптывания, догадки, новая карта с пометками. Вся охота свелась к одному имени — Зак. Остальные быстро выбыли из списка: кто-то уехал, кто-то имел алиби, кто-то — слишком незначителен, чтобы быть монстром. Зак же... оставался странно в тени. То исчезал на весь день, то появлялся внезапно, ниоткуда, с тем же вежливым выражением лица и пустыми глазами.
Лив почти не спала. Она засыпала на несколько часов, просыпалась в холодном поту от собственного дыхания, от скрипа ветки за окном или сквозняка, заставившего хлопнуть дверь. А в ту ночь, когда ветер выл, словно зверь, прорываясь сквозь трещины между рамами, она пролежала до рассвета с открытыми глазами, вжимаясь в матрас, как будто могла провалиться в него и исчезнуть.
Под глазами появились тени — сначала лёгкие, почти невидимые, потом — темнеющие, растущие с каждым днём. Её собственная кожа казалась чужой. В зеркале — другая Лив: уставшая, подёрнутая тревогой, как пыльным стеклом. Она всё чаще забывала, куда положила вещи. Могла встать посреди комнаты и не помнить, зачем подошла к столу. Как будто кто-то перетирал её мысли в муку и развевал по ветру.
Она пыталась держаться за учебу, как за якорь. Но мозг отказывался подчиняться. Мысли рассыпались. Тексты не писались. Слова, когда-то такие живые, больше не рождались — умирали в черновиках. А дедлайн по статье подступил внезапно, как обрыв на дороге.
Утро началось с хаоса. Кейт уже ждала у двери, а Лив металась по комнате, перебрасывая тетради, заглядывая под подушки, проверяя сумку по третьему кругу. Черновик исчез. Она была уверена, что закончила его накануне и положила аккуратно рядом с телефоном. Или... в сумку? Или на стол?
Элизабет, молча наблюдавшая за происходящим, вдруг замерла. Открыла холодильник — их крохотную белую коробку, стоящую у окна — и достала листы, аккуратно свёрнутые вдвое.
— Он был вот тут, рядом с йогуртом. — Голос у неё был лёгкий, почти шутливый. Но в глазах — тревога, спрятанная за улыбкой.
Лив застыла. Она смотрела на листы, будто не узнавая их. Черновик. Её текст. Её мысли. В холодильнике. Холод прошёлся по спине.
Она попыталась пошутить, что, видимо, решила освежить мысли. Что усталость — не шутит. Что, может, кто-то из них случайно... Но ни одна версия не звучала убедительно. Не для неё самой. Она точно помнила, как складывала листы в сумку. Или думала, что помнит?
Внутри росло тревожное, скребущее чувство. Сомнение — крошечное, но острое. Что, если она действительно положила черновик туда сама и просто забыла? Или... что, если кто-то другой?
Она взяла страницы из рук Лиз, почувствовав на себе её взгляд. Мягкий, тёплый, чуть обеспокоенный. Как у человека, который боится, что его друг медленно тонет, но ещё не готов поверить в это.