Солнце слепило глаза, как будто пыталось стереть границы между сном и явью. Лив шла рядом с Кейт, машинально поглаживая застёжку рюкзака — пальцы двигались сами по себе, будто ища опору в этой странной, зыбкой реальности. День был слишком солнечным, слишком живым — до фальши. Как будто сама атмосфера пыталась убедить её, что всё в порядке. Что она просто студентка, просто идёт на встречу клуба писателей, а не девушка, живущая в плену страха.
Но Лив чувствовала — за этим мирным фасадом что-то дрожит. Сквозняк под дверью, лёгкий звон в висках, будто тело знало: угроза рядом. Просто спряталась. Просто затаилась.
Они подошли к корпусу, и Лив остановилась на ступеньках. Словно на пороге между нормальностью и хаосом. Шум кампуса окутывал её со всех сторон: смех, чьи-то шаги, лязг кофейных стаканчиков в урне. Но всё казалось отдалённым, приглушённым. Как будто она шла сквозь туман, неуверенная — существует ли на самом деле этот день.
И тут... Вики.
Как всегда, будто вынырнула из воздуха — неожиданно, слишком точно, слишком своевременно. С её глянцевыми волосами, взглядом, блестящим от притворства, и голосом, приторно-сладким, как леденец с ядом внутри. Она шагнула к ним, вся сияя, будто актриса, вступившая на сцену. И, конечно, снова о Крисе.
— Он просто играет, Лив. Тебе приятно быть очередной игрушкой?
Лив резко обернулась, но не ответила. Её разум зацепился за фразу, как за крючок. Что-то в этих словах — слишком знакомое.
— Вы не пара. Он ищет идеал. А ты... — Вики скривила губы. — Ты — просто временно в его жизни. Мы с ним подходим друг другу. Мы — одинаковые.
И тут сердце Лив сорвалось вниз. Мгновенно. Как лифт, у которого оборвался трос. Последняя фраза. Она её знала. Нет — чувствовала. Она уже слышала её. Видела. Читала.
Это было в начале весны. Лив тогда сидела на ступеньках у библиотеки, в пальто, которое всё время сползало с плеч, с кофе, который стремительно остывал, и блокнотом, исписанным набросками для новой статьи. Солнце било в глаза, и она жмурилась, когда, перебирая почту, обнаружила белый конверт.
Без марки, без адреса, просто её имя.
Внутри — тонкий лист бумаги и всего одна строчка:
«Мы — одинаковые. Ты просто ещё этого не понимаешь».
Никаких угроз. Никаких извращённых признаний. Только эти слова — выведенные аккуратным почерком, будто написанным сдержанным безумием. Тогда Лив нахмурилась, пробежалась по строке ещё раз и... выкинула письмо в ближайшую урну.
Она не испугалась. Тогда нет. Скорее — почувствовала странное, липкое недоумение. Показалось, что это розыгрыш, странная шутка. Возможно Крис, но он бы уже дал знать о себе. Он не привык прятаться в тени.
Она выкинула бумагу, не став даже делиться этим с подругами. И пошла дальше. Через пять минут о письме забыла.
До сегодняшнего дня.
Теперь, услышав эти слова из уст Вики, они вспыхнули в её голове, как сигнальная ракета. Вырвались из небытия. Словно мозг, наконец, разрешил себе вспомнить то, что тогда решил стереть.
Холод скользнул по позвоночнику. Воздух сгустился, стал вязким. Вики продолжала говорить, не замечая, как в глазах Лив вспыхивает паника. Мир стягивался кольцом. Ступени под ногами перестали быть твёрдыми. Сердце било тревогу, рвалось наружу.
Что это было? Совпадение? Или…?
Когда Вики, бросив напоследок что-то высокомерное, скользнула в здание, как кошка, уверенная в собственной безнаказанности, Лив обернулась к Кейт. В горле пересохло. Язык будто прирос к нёбу. Её пальцы сжали лямку рюкзака до боли.
Кейт что-то говорила — привычный сарказм, лёгкое раздражение, тень насмешки над Вики. Но Лив не слышала. Её мысли застучали в черепной коробке с отчаянным ритмом: те же слова… те же самые слова…
Она не могла дышать. Потому что впервые за всё время страх стал не просто тенью. Он обрёл лицо. Улыбающееся. С идеальными волосами и голосом, от которого пробирала дрожь.
***
Оливия не умела ждать. Особенно — когда дело касалось слов. Они жгли изнутри, зудели под кожей, просились наружу, даже если весь мир шептал: «Остановись». Она знала, что мистер Грейс даст комментарии через пару дней, но терпение никогда не было её союзником. И не сейчас — когда всё внутри неё словно рассыпалось на острые осколки, и только текст мог вернуть ощущение целостности.
Днём она сдала черновик статьи. Бумаги дрожали в руках — не от ветра, а от напряжения. В этом материале, как бы она ни старалась делать его «нейтральным», всё равно жил её голос. Слишком личный. Слишком честный. Но даже сдав текст, она не ощутила облегчения. Наоборот — будто отдала часть себя, и теперь в груди зияла пустота, которую можно было заполнить только одним способом: продолжить. Писать, переписывать, резать фразы, вытаскивать правду из слов — до хрипоты мыслей, до дрожи в пальцах.