— Там кто-то был, — выдохнула она. И её голос дрогнул. На миг стал почти детским, хрупким. — Я видела. Я слышала.
Лив почувствовала, как её дыхание сбивается. Не от гнева — от предательства. Она смотрела на него, на того самого человека, который обещал быть рядом. А теперь — ставил под сомнение то, что она чувствовала каждой клеткой.
Но в голосе уже была трещина. Первое хрупкое «если». Первый шаг к бездне.
Элизабет посмотрела на неё. Взгляд был осторожным. Мягким. Но не тем, что спрашивает: «Как ты?» А тем, что говорит без слов: «Я волнуюсь. Не за угрозу. За тебя». И Лив это почувствовала. Почувствовала и возненавидела этот взгляд — за доброту, которая хрустит, как лёд под подошвой.
Она прикусила губу и села на кровать, чувствуя, как под ребрами свернулась и зашевелилась тишина. Горькая. Раздражающая.
Лив не могла доказать, что видела в библиотеке не тень. Не могла доказать, что Вики сказала нечто чужое. Не могла доказать… что всё ещё в порядке.
Только ненависть к этой невозможности росла. И, пожалуй, уже была направлена не только на сталкера. А на саму себя — за то, что она всё меньше могла отличить правду от страха.
Комната будто потеряла воздух. Воздух, мысли, смысл. Свет, казалось, гудел, напряжённо дрожа в абажуре, как будто лампа тоже чувствовала — что-то происходит, что-то страшное, то, чего нельзя отмотать назад.
Кейт, до этого молчавшая, вдруг приподнялась с пола, взгляд её стал пристальным. Она подошла к прикроватной тумбочке Лив и осторожно, как будто боясь спугнуть мысль, взяла один из листков. Заметки. Те, что Лив делала на ходу — обрывки мыслей для статьи, наброски слов, которые казались тогда важными. Подруга быстро просмотрела строчку за строчкой, потом вскинула голову.
— Дайте мне письмо! — голос Кейт разрезал тишину. Элизабет вздрогнула и без слов протянула конверт.
Брюнетка держала оба листа, как улики. Смотрела. Сверяла. И — побледнела. Она, та самая Кейт, которая обычно раскладывает эмоции по полочкам и швыряет иронию, как гранаты. Сейчас она молчала. А потом, едва слышно:
— Лив. Посмотри.
Лив шла к ней. Ноги подкашивались, но не от слабости — от того, что реальность начинала скручиваться, как фотоплёнка, засвеченная ярким светом. Пальцы коснулись бумаги, и кожа мгновенно вспотела. Холодно. Сухо. Жёстко.
Сравнение не заняло и секунды.
Скруглённые «а», вытянутые, как верёвка, петли на «т», почти сливающиеся с соседними буквами. «Е», которые стеснялись быть буквами и напоминали изгиб «с». Каждая черта — её. Не просто знакомая — родная. Невольно. Невыносимо.
И вдруг в ней что-то оборвалось. Не со звуком. Без трагедии. Просто — провал. Как шаг в пустоту, когда думал, что под ногами ещё ступенька.
Лив застыла.
Потом прошептала:
— Это не я. Я не писала себе письма…
Голос был чужим. Хриплым. Как будто слова вышли не из горла, а из какой-то чёрной, глубокой трещины внутри. Её глаза метались — между Кейт, письмом, заметками, и собственными пальцами, которые всё ещё держали этот лист, как доказательство — чего? Безумия?
— Я этого не говорила, — отозвалась Кейт. Осторожно. Осторожно, как кто-то, кто не хочет толкнуть человека, стоящего у края крыши.
— Да, и если этот сталкер знает всё о тебе, он, возможно, научился подделывать твой почерк, — сказала Элизабет. И голос её был мягким, почти колыбельным. Почти. Потому что Лив слышала главное. Одно слово. Одно крошечное, отравленное «возможно».
И всё. Этого хватило.
Паника не пришла. Пришло другое. Тихое. Медленное. Как озноб, который не замечаешь сразу, пока не начинаешь дрожать всем телом.
— Я ненавижу его, — прошептала она. И голос дрогнул. — Ненавижу этого сталкера. Он… он…
Она не смогла закончить. Голос сломался, как старое дерево на ветру. Не от ярости — от бессилия.
Её мир... нет, не просто трещал. Он падал. Обрушивался пластами. Письма. Шаги. Тени. Взгляды. Почерк. Всё, что казалось реальностью, вдруг заиграло гранями. Она больше не знала, чему верить. Или — кому.
Сколько времени прошло с первого письма? Год? Больше? Когда исчезла уверенность в себе — и появилось ощущение, что кто-то другой держит штурвал её разума?
Она опустилась обратно на кровать. Веки дрожали. Внутри всё стучало: не сердце, нет. Мысль. Та самая, от которой не отмахнуться.
«А что, если это и правда я?»
Она не говорила этого. Но знала: другие тоже подумали. Потому что в их глазах — осторожность. Жалость. Паника. Как у людей, увидевших на пороге безумия близкого. Друга. Любимого.
Лив стиснула пальцы. И впервые с самого начала не смогла ответить себе на главный вопрос: «Если я уже не могу доверять себе — кому я могу доверять?».