— Нет, — прошептала она, сильнее сжимая блокнот. — Нет.
Но внутри что-то треснуло.
Всё, что раньше держало её — дисциплина, логика, рациональность — рушилось под весом одного простого вопроса: а что, если это всё — я?
Потому что страшнее всего — не темнота за окном. А темнота внутри. И сейчас она распахивалась, расползаясь по ней. По её рукам. По её памяти.
И Лив замерла, сжимая в ладонях блокнот.
Потому что если всё это не объяснить…
Если она не вспомнит, где всё сломалось…
То, может быть, это уже случилось.
И никто — даже она сама — не заметил.
***
Дверь в комнату открылась со скрипом. Элизабет вошла с привычным движением — одна рука держит пакет с покупками, другой она нащупывает выключатель. Но лампа уже горела. И что-то… было не так.
Комната, как и всегда, была наполнена теплом мягкого света. Всё на своих местах — аккуратный плед, чашка с ручкой в виде совы, расставленные книги. Только Лив… Лив сидела на полу, будто её туда сбросили. Сгорбленная, как сломанный каркас. Спина дрожала едва заметно, но в этой дрожи было больше, чем в любом крике.
— Лив?.. — голос Элизабет прозвучал тише, чем она хотела. Сердце кольнуло. — Эй, всё в порядке?..
Она сразу опустила пакет на стол, шагнула ближе, осторожно, как будто приближалась к зверю, попавшему в капкан.
Лив не ответила. Только медленно повернула голову. Глаза... блеклые. Как потухшие окна в доме, который когда-то был полон жизни. Она сжимала в руках блокнот, как спасательный круг, только этот круг давно был пробит и уходил на дно. Листки дрожали вместе с её руками. А сама Лив смотрела в одну точку — туда, где между строчками был вырезан её собственный голос.
— Он… изменился, — прошептала она, с трудом выговаривая слова. — Я… я писала другое. Совсем другое. Я помню каждую фразу, Лиз. Я помню, как подбирала слова, как думала над интонацией. А теперь… — она выдохнула, и в этом выдохе было что-то мёртвое. — Теперь будто я никогда этого не писала. Как будто я… совсем не я.
Элизабет села рядом, не задавая вопросов. Только молча взяла блокнот. Листала. Читала. Она видела — аккуратный, лёгкий, немного угловатый почерк Лив. Те самые длинные хвостики у букв, чуть скошенные «а», нервные подчёркивания, характерные только ей. Всё казалось настоящим. Но сам текст…
Бред.
Лив была права. Это была не её мысль. Не её интонация. Не её голос.
— Лив, — прошептала Элизабет, держа блокнот, как свидетельство чего-то очень личного. — Я тебе верю.
Эти слова были тихими, но весили больше любого анализа.
— Если ты говоришь, что писала другое — значит, так и есть. Мы найдём, как и кто это сделал. Но ты не одна. Слышишь?
Лив вскинула взгляд. В нём — ещё трещины. Но в этих трещинах появилась тонкая ниточка. Та, что держит на краю.
— Я больше не знаю, что реально, — выдохнула она. — Всё путается. Стены... звуки... Я сплю и не помню, спала ли. Пишу — и не знаю, чьими словами. Ты понимаешь? Это как будто кто-то живёт во мне. Кто-то другой. И я... исчезаю.
Элизабет не ответила сразу. Только обняла подругу, крепко, всем телом. Так обнимают тех, кто тонет, даже если ты не умеешь плавать. Потому что главное — быть рядом.
— Тогда мы найдём тебя, — шепнула она. — Найдём, даже если ты заблудилась внутри самой себя.
И в этой комнате, где воздух был пропитан тревогой и кофе, где блокнот на полу выглядел как улика, Лив заплакала… не от страха. А оттого, что её всё ещё держат.
***
Библиотека затихала в вечернем полумраке, как если бы сама затаила дыхание. Запах бумаги, старого картона и влажной ткани книг стоял в воздухе, будто в нём растворилось время. Лив шла медленно, прижимая к себе блокнот. Мелисса попросила её помочь с текстом для мистера Грейса, и Лив, как ни странно, согласилась. Хотелось почувствовать себя нужной. Нормальной. Вернуться хоть к чему-то, что подчиняется логике — теме, структуре, смыслу.
Но шаги застыли. Замерли у края книжного стеллажа, где в тени меж рядов Лив услышала знакомые голоса. Кейт. Элизабет. Она хотела подойти к подругам, поздороваться, но остановилась услышав их разговор.
— ...всё выглядело, будто кто-то её преследует. Но на деле... это была она. Даже письма.
Слова упали ей в грудь, как лёд. Раскрошились в ребра.
«Это была она. Даже письма».
Лив стояла, вросшая в пол, не в силах дышать. Предательство не всегда громкое. Иногда оно приходит на цыпочках. Проникает сквозь кожу шёпотом. Не криком — тоном. Не обвинением — сомнением. Тонким. Едким. Как кислота.