Кейт. Элизабет. Её девочки. Её опора. Её вера. Они тоже теперь…?
Внутри нее все оборвалось. Элизабет вчера улыбалась ей, обнимала её, говорила, что верит ей, а сегодня обсуждает с Кейт её безумие. Но у Лив нет раздвоение личности, она здорова… или?..
Оливия стояла в проходе между стеллажей. Слишком бледная, слишком тонкая, как будто вырезанная из бумаги. Губы сжаты, глаза — стеклянные, полные паники и обиды.
— Я вам не чертов Билли Миллиган! — голос сорвался, пронзив тишину, как звон разбитого стекла. — Вы правда думаете, что это всё я?
Девушки обернулись на ее голос. Они замерли, пытаясь понять происходящее.
— Лив, нет! — вскрикнула Элизабет, но Оливия уже развернулась и бежала из библиотеки с такой скоростью, словно увидела монстра. — Это не про тебя!
Дождь обрушился на кампус тяжёлым, затяжным шорохом — не ливнем, а плачем. Мокрый холод, проникающий под кожу, вымывающий остатки тепла и уюта. Он стекал по волосам, прилипал к вискам, заливал глаза. Лив бежала. Босиком по острым мыслям, в насквозь промокших ботинках — от них, от себя, от звуков, которые не должна была услышать.
«Она сама. Даже письма.»
Слова Кейт врезались в неё, как нож, повернули и оставили внутри пустоту.
Сначала предательски сжало горло — в нём словно застрял крик. Потом ноги стали ватными, будто отказываясь бежать дальше. Сердце... сердце било не в ритме. Оно металось, как птица, запертая в клетке, и с каждой секундой понимание разрасталось внутри: даже они больше не верят.
Элизабет. Кейт.
Её подруги.
Те, с кем она делила не просто страх — воздух. Пространство. Историю.
И теперь — даже они. Даже они.
Она добежала до аллеи и споткнулась. Камень, ступенька, дерево — не важно. Тело рухнуло в мокрый, хлюпающий гравий с глухим стуком. Сумка полетела в сторону, как сброшенная оболочка. Из неё выпали мелочи: флешка, блокнот, учебник, ручка… и конверт.
Он упал белым пятном. Чистым, как соль на свежей ране.
Лив застыла. Мир стёрся. Остался только он. Один.
Конверт.
Она не шевелилась. Лежала, вжимаясь в землю, чувствуя, как сквозь джинсы и куртку проступает ледяная влага. И смотрела.
В голове — шум мыслей, не дающих связного объяснения.
«Это не может быть. Я не…»
Она медленно села. Дрожа. Пальцы выскальзывали из мокрой бумаги, но она открыла его.
"Учись любить меня. Я с тобой до конца."
Буквы были выведены с той самой мерзкой аккуратностью, от которой её начинало мутить. Они больше не пугали. Нет. Сейчас — это было хуже страха. Это был ответ. Реакция. Диалог.
И она узнала, где произнесла фразу, на которую теперь получила это жуткое письмо.
«Я ненавижу этого сталкера», — сказала она тогда. Со слезами. В комнате. В кругу друзей.
Как? Как он мог это услышать?
Она вспоминала. До мельчайших деталей. Это не было сказано в библиотеке, не на улице, не в кафе. Только у них в комнате. Между своими. Никого лишнего.
Пять человек. Пять близких. Пять родных.
Пять — и один сталкер?
Её дыхание сбилось. Боль прокатилась по груди, будто сломали рёбра. Влажная прядь прилипла ко лбу, но Лив даже не почувствовала. Перед глазами всплывали лица. Один за другим. Каждый из них был — частью её. Частью того, на что она опиралась, когда рушилось всё остальное. И теперь…
Если это кто-то из них — значит, нет никого. Нет ничего. Ни дома, ни защиты, ни света.
«Нет. Нет!»
Она вжалась в себя, обхватив плечи, будто собственные руки могли сдержать хаос внутри.
Это невозможно. Это не они. Они не могли. Они любят её…
Но мозг работал по-другому. Холодно. Рационально. И вывод был страшен: если сталкер слышал слова, произнесённые в комнате, значит, либо он внутри, либо слышал всё извне.
Камера? Жучок?
Холодный ужас приполз вдоль позвоночника. Как иглы. Как ледяной сквозняк внутри костей.
Или…
Она смотрела на письмо, а в груди тем временем раскручивалась спираль: А может — всё же она? Может, они правы? Может, всё вышло из-под контроля? Может, сознание раздвоилось, и она не помнит?
Что, если всё это — просто болезнь?
Что, если сталкер — это она?
Она зажмурилась. Пальцы сжались в кулаки, пока не заныли костяшки.
Нет.
Она помнит. Каждый шорох. Каждую дрожь в груди, когда видела тень в душевой. Каждую ноту ужаса в библиотеке. Это было. Это происходило. Это реально.
И всё же…
Сомнение вползает внутрь тише, чем страх. Оно не кричит. Оно шепчет. Оно растёт. Оно живёт. И его не выгнать.
Лив поднялась с земли медленно, как будто поднимала вместе с собой весь мир. С глазами, полными слёз, с ладонями, испачканными в грязи и отчаянии, и с письмом, которое дрожало в руках, как крик, не нашедший выхода.