— Вы не обязаны были знать про сталкера, — тихо сказала Оливия. — Это не было вашей проблемой.
— Проблемой?! — Кейт вскинула голову, как будто Лив её ударила. — …ты просто использовала всех. Даже себя.
Слова резали.
Как будто кто-то рвал страницы её любимой книги — медленно, мучительно. Внутри — пустота. Тишина. Бездна.
Кейт отвернулась, лицо застывшее, словно маска. Она схватила куртку, и звук хлопнувшей двери, будто финальный аккорд, разнёсся по комнате.
И снова — тишина.
Только дыхание Элизабет — нервное, неровное, и тихое шуршание дождя за окном. Лив осталась сидеть на кровати, как будто была прибита к ней. В её голове — тишина. И капли на стекле, будто отсчитывали её ошибки. Один. Два. Три. Больше, чем можно сосчитать. Больше, чем можно простить.
***
Столовая гудела — как улей. Смех, звон посуды, топот обуви, шум воды за стойкой. Всё это скатывалось в один вязкий, невыносимый гул. Лив сидела в углу, прижавшись к стене, как будто она могла впитать её холод, чтобы он остудил то, что творилось внутри.
На подносе остывала паста. Она даже не помнила, как взяла её. Ложка лежала в пальцах, но она не могла вспомнить — подносила ли её ко рту. Лив смотрела в одну точку, сквозь парящее над едой облачко, как в пустое окно. Словно её сознание оступилось и выпало за границу реальности.
Она заметила, как Элизабет махнула ей с другого конца зала зовя присоединиться за их привычный столик. Но Лив отвернулась. Не потому что злилась. Просто больше не было сил даже на дружелюбный кивок. Улыбка ощущалась чем-то невозможным. Как забытый язык, на котором она уже не умела говорить.
Кейт, сидевшая рядом с Элизабет, с мрачным видом ковыряла салат вилкой. Она не смотрела в сторону Лив. Специально игнорируя.
Всё внутри Лив было — на грани. Тонкая плёнка между «ещё держусь» и «падаю». И каждый взгляд, каждое слово, каждый шаг приближали её к этой грани.
И в этот момент — движение напротив. Мягкий скрип стула. Тень. Запах ветра и чего-то тёплого, знакомого, как запах собственного пледа в прохладную ночь.
Крис. Он сел, как будто так и должно быть. Без слов. Без спроса.
Он не смотрел на неё — сначала. Просто подвинул к себе поднос, расправил салфетку, взял ложку. Его движения были ленивыми, почти беззаботными, но Лив знала: он наблюдает. Не просто смотрит — читает её, как страницу, заляпанную слезами, но всё ещё понятную.
— Ты знаешь, это уже третий раз, когда ты игнорируешь пасту. Думаешь, я не считаю?
Голос — мягкий, тёплый. Ни капли жалости. Только осторожная ирония. Как будто он тянет за ниточку, пытаясь вытащить её обратно, изнутри себя.
Она не подняла глаз. Но уголок губ чуть дёрнулся. Почти незаметно.
— Думаю, у тебя слишком много свободного времени, — пробормотала она.
Он кивнул, глядя на неё искоса, с тем ленивым, почти наглым выражением, которое всегда раздражало и одновременно успокаивало её.
— У меня список. С графиками и диаграммами. Сейчас добавлю «три дня игнора пасты».
— Должна быть потрясающая таблица.
— Её уже хочет выкупить NASA.
И тут он посмотрел на неё по-настоящему. Без шутки. Внимательно. И она отвела взгляд. Слишком близко. Слишком честно. Слишком… опасно.
Что-то в груди кольнуло. Острым. Но не болезненным. Это было как свет — тот, что проникает сквозь трещины, даже если ты заперлась изнутри.
Она не знала, как это назвать. Только знала одно: когда он рядом, в ней что-то перестаёт дрожать. Хоть на мгновение.
— Ты выглядишь как человек, который не спал уже неделю, — сказал он. — Хотя нет. Две.
Лив чуть пожала плечами. Даже усталость уже не чувствовалась как враг. Скорее — как постоянный спутник. Неотъемлемый. Родной. Как-то слишком легко она приняла его присутствие в своей жизни.
— Я и правда не сплю, — тихо призналась она. — Не хочу засыпать и проснуться в мире, где снова всё не так.
Крис не ответил. Только подался чуть вперёд — и почти невольно его пальцы легли поверх её руки. Просто — коснулись. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, как кофе, который слишком долго стоял, но ты всё равно пьёшь его — потому что тебе нужен этот вкус.
Она даже не дёрнулась. Не смогла.
Он тоже, похоже, не заметил, что делает — до того момента, как пальцы сжались крепче. Словно, осознав прикосновение, он решил не отпускать.
Молчание зависло между ними, как дыхание перед признанием. Лив не смотрела на него — боялась. Боялась, что если поднимет глаза, увидит всё, что не готова принять.
Но в ней что-то растаяло. Или сломалось. Или — открылось. Словно в её груди существовала тонкая грань, натянутая между страхом и нуждой, и он стал тем, кто подошёл к ней слишком близко.