— Да, — выдохнула она. И ложь ударила в грудь, как камень. Как измена — себе.
В тот миг внутри неё разлетелось всё. Она почувствовала, как сердце падает — вниз, в живот, туда, где всё сжимается от боли. И тем не менее лицо оставалось спокойным. Лишь в глазах был пожар. Глухой. Без пламени. Только угли.
Он смотрел на неё, как будто видел впервые. Как будто она скинула маску — и под ней оказалось что-то чужое. Его лицо опустело. Моргнул — и вдруг стал слишком тихим. Слишком далёким.
— Значит, всё это было игрой. Для тебя?
Она выдержала паузу. Короткую. Ровно столько, чтобы проглотить слёзы и не дрогнуть голосом. На миг в груди что-то сжалось до боли, и ей показалось, что она вот-вот сломается — скажет правду, бросится к нему, прижмётся лбом к его плечу… Позволит ему растоптать себя. Но она сглотнула воздух вместе с истерикой и остатками гордости.
Потому что если она сейчас сорвётся — значит, всё зря. Все усилия. Вся выстроенная защита. Всё достоинство.
— Да. Мы договорились, Крис. Было весело. Но с меня хватит.
Эти слова были как гильотина. Холодный металл, отсекающий то, что ещё трепетало, хотело жить. Хотело верить.
Он будто пошатнулся. Фонарь за его спиной бросил тень, которая исказила его лицо — сделала его одиноким, уставшим, чужим. Наступила тишина. Звенящая. Она звенела у Лив в ушах, словно глухой гул после взрыва.
— Понятно, — сказал он. Почти беззвучно. — Тогда на этом всё.
Он развернулся. Просто развернулся. Без прощания. Без вопросов. Без последних слов.
И пошёл прочь.
А она... не остановила его.
Не позвала.
Не бросилась.
Стояла. Как пустая оболочка, в которой осталось только эхо его слов.
Лицо не шевелилось. Только пальцы дрожали, впиваясь в ремешок сумки. Боль пульсировала в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Но она не рухнула. Не разрыдалась. Просто... ушла.
Гордость — это последнее, что держит тебя на плаву, когда тонет сердце.
***
Коридор был слишком тихим. Даже шаги не звучали — они тонули, будто сама тишина не хотела, чтобы её тревожили. Свет от потолочных ламп казался размытым, как через слёзы, которых больше нет. Лив сидела на скамейке у окна, и холод от стекла пробирался сквозь одежду к коже, к сердцу, к самой сути. Но ей нравилось это ощущение — оно было честным. Единственным, что она сейчас могла чувствовать по-настоящему.
Она держалась — за край куртки, за воздух, за остатки себя. За прошлое, в котором было хоть что-то целое. Внутри всё давно выгорело, а снаружи — осталась оболочка. Хрупкая. Почти пустая. Мир рушился уже не по частям — плитами, массивами, с глухим эхом в груди. Она больше не боролась с болью. Просто… позволяла ей быть. Точно знала — нет никакого "потом". Нет спасения. Только эта неподъёмная усталость.
Когда Джеймс её нашёл, он не сказал ни слова. Просто сел рядом. Не глядя в лицо. Не касаясь. Его присутствие было как лампа в углу комнаты после кошмара — тусклая, но живая. Некоторое время они молчали, и только потом он, сдержанно, по-доброму, сказал:
— Я был у тебя в комнате. Элизабет волнуется. Я тоже. Мы все переживаем, Лив.
Слова прозвучали, как камешек, брошенный в мёртвую воду. Без всплеска. Без кругов. Лив не ответила. Только сильнее сжала руки в кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, как доказательства: она ещё чувствует. Она — ещё тут.
— Ты не обязана говорить, — добавил он тише. — Я не далю. Но если тебе нужно просто, чтобы кто-то рядом посидел… я здесь.
Это было правильно. Это было по-настоящему. Но это было… невыносимо.
Она медленно повернулась. Подняла глаза. Взгляд тусклый, как пепел в камине. И голос — хриплый, треснувший, будто слова рвались сквозь кровь.
— Джеймс. Как ты можешь говорить мне это? Как ты вообще имеешь право меня жалеть?
Он застыл.
— Что ты…
— Ты даже не можешь сказать Элизабет, что ты её любишь. Молчишь. Прячешься. Хочешь… помочь мне? Помоги сначала себе. Я… я устала от советов от людей, которые сами тонут.
Он посмотрел в сторону, лицо застывшее. Но она не закончила. Внутри всё бурлило. Слишком много. Слишком остро. Всё, что копилось, теперь рвалось наружу.
— Ты приходишь, сидишь рядом, и думаешь, что этого достаточно? Что ты меня спасешь своей молчаливой поддержкой? — голос стал громче, ломался. — А я… я хочу кричать. Но уже не могу. Потому что каждый раз, когда я думаю, что кто-то рядом, он оказывается… предателем. А я — одна. Одна, Джеймс!
Он замер. На его лице — растерянность. Такая живая, такая честная, что Лив почти пожалела. Почти. Но волна боли перекрыла сочувствие.
— Лив…
— Ты такой же трус, как и все. Как и я, — прошептала она. — Только прячешься за вежливость. Хочешь меня утешить? Спаси сначала себя. А потом… потом приходи ко мне с советами, — голос дрожал, но не ломался. — А сейчас… пожалуйста… не надо.