Она не знала, что страшнее.
«Если это один из них — я сломаюсь. Если это я — я уже сломалась.»
Сердце Лив колотилось не от страха — от паники, от внутреннего раздвоения. Каждая часть её пыталась вытеснить другую. Одна — кричала, что это бред. Друзья не могут. Не способны. Не предадут. Вторая — нашёптывала: «А если ты ошиблась? Ты же уже ошибалась…»
Может это… безумие?
Слово скользнуло по горлу, как лезвие. Холодное. Осторожное.
«А если я схожу с ума, и никто не заметил? Что, если я смеюсь с друзьями, а через час пишу себе же письма дрожащей рукой? Что, если я убеждаю себя, что это не я?»
Пальцы Лив дрожали. Они сами не верили телу, которому принадлежали. В груди — будто ком из колючей проволоки, каждая мысль — искра, поджигающая внутренности.
Слёзы подступили, но не пролились. Просто жгли изнутри, как расплавленный металл.
Она коснулась лбом стекла. Оно было прохладным. Чистым. Честным.
На стекле проступили следы её дыхания — почти как тень человека, которого больше нет.
Раньше здесь она писала статьи. Мечтала. Планировала. Верила, что сможет. Что её голос важен. Что её слова могут менять мир.
А теперь?
Всё, чего она хотела — это услышать правду. От кого угодно. От самой себя. Но в этом крике мыслей уже не было главного — доверия.
«Я не верю никому. Я не верю себе.»
И от этой простой фразы стало по-настоящему страшно.
Девушка в капюшоне, с пустыми глазами и разбитым сердцем. Девушка, которая сидит в кофейне, держась за последний тёплый предмет в этом мире — не потому что он приятный, а потому что он не оттолкнул.
Она уронила голову на руки. И тишина наконец опустилась в неё — тяжёлая, как одеяло, но впервые за много дней — не пугающая.
И она уснула.
Там, в углу. Среди чужих голосов, среди чашек, среди запахов, что когда-то были любимыми.
Уснула — не потому что стало легче.
А потому что больше не осталось сил падать в бездну.
***
Оливия проснулась от холода. Он закрался в каждую клетку, будто был не снаружи — внутри неё. Шея затекла, спина ныла, пальцы слиплись от засохшего сиропа на бумажном стакане, который она прижимала к груди, как будто в нём оставалась хоть капля тепла.
Глаза открылись тяжело. Свет казался болезненным, резал. Кофейня была почти пустой. Пара студентов в углу, за стойкой кто-то что-то лениво протирал. Никто не смотрел на неё, но Лив всё равно чувствовала себя обнажённой. Проснуться в общественном месте — как очнуться на дне.
Она резко выпрямилась, почувствовала, как хрустнуло в спине. Куртка соскользнула с плеч, на щеках — отпечатки от рукавов. На секунду захотелось исчезнуть. Раствориться в утренней суете, стать воздухом, которого не замечают.
Она поднялась, дрожащими пальцами поднимая рюкзак, и направилась в туалет. Зеркало встретило её безжалостно.
Под глазами — тени, которые не спрячешь тональным кремом. Волосы спутаны, кожа сероватая, как у человека, который давно не ел. Губы потрескались. Она не помнила, когда в последний раз пила воду. Или спала. Настоящим сном, а не этим полудрёманным бегством из реальности.
Оливия плеснула воду в лицо — не из-за гигиены, а чтобы убедиться, что ещё существует. Что кожа под пальцами настоящая. Что вода холодная. Что она — не сон.
Но и это ничего не меняло.
Словно всё, что она делала, было как пытаться отмыть одежду после пожара.
Она накинула капюшон. Тот самый — серый, вытянутый, когда-то уютный. Теперь — маска. Панцирь. Щит.
И пошла. Не думая, куда. Просто по расписанию. На лекции.
Мечтая стать невидимой.
Кто-то смеялся у входа. Кто-то махал рукой. Кто-то её узнал. И всё равно — никто не видел. Не по-настоящему. И это, пожалуй, было единственным утешением.
Она села на последнюю парту, спрятавшись за чужими спинами. Писать ничего не могла. Пальцы скользили по пустой странице, оставляя кривые линии. Мысли были вязкими, как патока. Медленно двигались, слипались, падали обратно в темноту.
На перемене она вышла на улицу. Дождя не было, но воздух казался мокрым. Серым. И когда вдалеке мелькнули знакомые силуэты — Элизабет и Кейт — сердце дернулось.
Они увидели её. Замерли.
И она — развернулась.
Молча. Без паники. Без бегства. Просто… не могла. Не хотела. Не верила.
«Они говорили. О ней. Шептались. Думали, она не слышит, не понимает. А она слышала. Понимала. Всё. Слишком многое.»
«Я вам не Билли Миллиган.» — всплыло в голове.
Сама себе письма писала, да?
Сама себя довела?
Сама виновата?
Даже если и так… откуда во всём этом столько боли?
Перед началом занятий в кружке писателей мистер Грейс окликнул её. Голос, привычный, с оттенком формальности.