Она хотела просто переодеться, убрать с себя эту сырую, промокшую толстовку, но рука случайно задела стопку журналов на столе Элизабет и они соскользнули на пол. Звук был как сигнал — обрыв нити. И из-под них вывалилось то, что не должно было быть там.
Конверты.
Молочно-белые. Плотные. Идеально сложенные. Та же текстура. Те же швы. Она знала их на ощупь, как кожу врага, которую запомнил однажды и не забудешь никогда. Только теперь — это была пачка. Не случайность. Закупка.
Всё застыло.
Лив медленно опустилась, как будто каждое движение проходило сквозь воду. Что-то обожгло её гортань — будто вдохнула пепел. Пальцы дрожали, но уже не от холода — от той парализующей, вязкой дрожи, которая начинается внутри живота и растекается по всему телу, как яд.
Сознание уже металось, вороша всё, как в старом ящике. А если всё это время… Элизабет? Подруга? Самый близкий человек?
Имя, такое родное, теперь звучало как кодовое слово, как заклинание, за которым скрывалось нечто уродливое и невозможное.
Она уставилась на проклятые прямоугольники. Белые. Тихие. Лежащие, как свежие могильные плиты. Их безмолвие было оглушительным.
И вдруг — гул. Где-то внутри. Как будто кто-то медленно поворачивал ручку старого радиоприёмника, нащупывая станцию страха.
— Нет… — выдохнула. Но не ртом. Где-то глубже. Это вытолкнула не грудь — это отпало от души, потрёпанной, с надломами, по краям которой — обугленные кромки.
Лиз — это Лиз. Тёплая, немного наивная, немного упрямая. Ее подруга. Сестра. Та, кто стирал подводку, когда Лив плакала. Та, кто вставала по ночам, чтобы принести чай, когда Оливия болела. Она… не может.
Но конверты. Они здесь.
Может, она не знала, что они такие же? Может, совпадение? Или… подстава? А может, Лиз всё это время рядом не потому, что хотела помочь… а потому, что хотела следить? Смотреть, как Лив ломается?
И тогда, сквозь панику, пронзила другая мысль. Ещё страшнее.
«А если это не она? А если — я?»
Мир застыл.
Как перед падением с лестницы — когда уже сорвался, но ещё не ударился. Пауза. Промежуток между сердцебиениями.
“Я. Я делала это. Я писала. Подкладывала. Забывала. Я — сталкер. Я — безумие. Я — чудовище.”
Это не мысли. Это не голос. Это — шорох по коже, как будто кто-то дышит изнутри. Это — вибрация, прошедшая через кости, как звук от поезда под землёй.
Она встала. На ватных ногах — почти не чувствуя пола. Подошла к зеркалу. Заставила себя посмотреть.
Опухшие глаза. Покрасневшие, распухшие, словно кто-то выворачивал их изнутри. Под глазами — тени. Фиолетовые, плотные. Волосы — спутаны, как клочья пряжи. Цвет кожи — как у бумаги, пролежавшей в сыром подвале. Лицо — не лицо, а эскиз. Набросок.
Она приблизилась. Ещё. Смотрела, не моргая.
И вдруг — щёлк.
Что-то не совпадало.
Губы — чуть кривее. Взгляд — незнакомый. Это была она. Но не до конца. Как будто кто-то очень старался скопировать, но не уловил главное.
Зеркало дышало обратно. Безжалостно. Смотрело, как судья.
«Ты же знаешь, кто ты, Лив. Это просто отражение. Просто отражение...»
Но голос в голове — чужой, холодный — прошептал: «А если нет?»
И тогда зеркало дрогнуло. Или ей показалось? Она кинула взгляд на конверты, которые все еще лежали на полу.
«Я купила их?»
Нет. Нет, она точно помнит — не покупала. Но… где доказательства?
Их нет.
Она одна.
Оливия зажмурилась. Хотела отогнать эти мысли, как назойливых мух, но они уже впились в неё жалом. Сталкер живёт в этой комнате. Она чувствовала это давно. Все следы, совпадения, странности. Слова, которые были сказаны в стенах — и потом приходили в письмах.
Это кто-то отсюда.
«Ты живёшь с монстром. Но, может быть… он носит твоё лицо.»
***
Снаружи всё было до обидного спокойно. Кампус жил, дышал, ел, спешил. Как будто ничего не произошло. Как будто мир не потрескался по её внутреннему ландшафту.
Лив шла, волоча ноги, словно каждая клетка её тела сопротивлялась этому движению. Ноги будто утонули в земле, но она продолжала двигаться, не осознавая этого. Казалось, её тело больше не принадлежало ей. Оно двигалось по привычным маршрутам, как будто жизнь продолжалась, но она — не часть её. Капюшон скрывал не просто лицо. Он скрывал душу. Внутри не было боли. Не было мыслей. Просто звуковой хаос, будто радио, настроенное между станциями. Искажённый сигнал, мёртвые волны, шум, и не было ничего, что можно было бы назвать звуком. Гул.
Она не знала, куда шла. И не пыталась знать. Не в кампус. Не домой. Не к чему-то. Не к кому-то. Просто — вперёд. Прочь. От всего. От себя. Всё, что было позади, уже не имело значения. Всё, что впереди, не имело будущего. Она не чувствовала себя живой. Тело двигалось, а внутри — пустота. Туман. Глухота. Бред. Только шаги. И они будто утопали в отголосках, не ощущая ничего, кроме тягучего, вязкого ощущения в груди, которое нарастало с каждым шагом, будто бы с каждым моментом становилось всё труднее дышать.