Витрина кофейни, знакомое стекло, за которым они раньше все собирались — уютный угол, запах карамели и печеных груш. Там, за стеклом, сидели они. Всё это было привычно. Знакомо. Тёпло. И в то же время — нет. В этот момент она поняла, что их жизнь, их мир — вне её. Они были здесь. А она была… за стеклом. Со стороны. Глазами призрака. Без возможности быть рядом. Всё, что ей осталось — маленькая трещина в сознании, которая не могла сдержать обрушившуюся реальность.
Кейт что-то говорила, размахивая рукой, Джеймс и Алекс переглядывались, Крис крутил чашку в ладонях, Элизабет смотрела в свою кружку и о чем-то думала. Стол был заставлен кофе, круассанами, открытыми ноутбуками. Они были вместе.
Без неё.
Смеялись? Или это ей показалось? Что-то мелькнуло у Кейт в глазах — огонек? Или слеза? Не важно.
Они — внутри.
Она — снаружи.
Они — вместе.
Она — вне.
И только её дыхание видно на холодной поверхности — как отпечаток призрака.
Внутри Лив что-то оборвалось, как последний якорь, дернувшийся и сорвавшийся. В груди — пустота, такая, что она не могла дышать. Не хотелось двигаться. Не хотелось быть. Её тело скользило, как по несуществующей дороге. Она просто развернулась. Медленно. Молча. Она даже не думала, не планировала. Просто пошла. Вперёд. Не в сторону. Не назад. Шаг за шагом. Пустота внутри тянула её, как чёрная дыра.
Не было «завтра». Не было «сейчас». Только шаги. В пустоте. В одиночестве.
***
Сумерки ложились на кампус, как промокшее покрывало — серое, вязкое, безжизненное.
Лив не знала, сколько времени прошло. Она брела, не глядя под ноги, будто её тело двигалось само, подчиняясь не маршруту, а тяжести внутри. Камень под подошвой, вязкая жижа под листьями, джинсы напитались водой, холод впивался в щиколотки — и всё это казалось не с ней, не о ней. Мир вокруг был смазан, будто нарисован дрожащей рукой: чужие лица, пустые окна, безучастные силуэты. Всё — вне её. Всё — без неё.
Оливия шла. Или просто существовала в движении. Она не помнила, с чего началась дорога — не было цели, не было маршрута. Только ступни, упрямо высекающие ритм, будто она могла уйти от себя, если будет идти достаточно долго. Под ногами — гравий, мокрая листва, лужи, в которых отражалась небо — мёртвое, серое, как бетон. Всё, что раньше имело значение — лица, имена, воспоминания — теперь было как тени под водой. И чем глубже она погружалась, тем мутнее становилось прошлое.
И вдруг — дождь.
Он не начался. Он как будто был всегда. Просто теперь она почувствовала его — мелкий, колючий, как чужие пальцы на коже. Морось заполняла всё: за шиворотом, под воротником, между лопаток. Не капли — уколы. Не вода — тени.
Она остановилась у здания библиотеки. Когда-то это было место силы. Уют, шёпот страниц, её первый опубликованный текст. Она тогда смеялась. Плакала. Бежала по ступенькам, держа в руках номер газеты с её статьёй — первой, настоящей. Жизнь казалась возможной. Большой. Смысленной.
Теперь библиотека стояла пустая, как вычищенная раковина памяти. Дом без света.
С медленным, почти театральным жестом она стянула капюшон — будто сдавалась. Пряди прилипли ко лбу, вода стекала по скулам. Лицо щипало от ветра. Она не вытиралась — не чувствовала. Влажная ткань прилипала к телу, сковывая движения, как будто даже одежда больше не хотела быть с ней.
Она подняла голову.
Небо висело низко, тускло, как потолок камеры. Бетонный купол. Ни звезды. Ни проблеска. Ни шанса.
Грудная клетка сжалась. Не от боли — её уже не было. Только давление, как будто сердце билось из вежливости. Как механизм, который никто не остановил.
Иногда легче, когда не больно. А пусто.
Иногда страшно не умереть. А исчезнуть — и чтобы никто не заметил.
Она стояла, и внутри всё рассыпалось. Не с треском, не с криком — а тихо, как мокрая бумага под дождём. Размокает, рвётся, исчезает. Молча.
Перед глазами — лицо Элизабет. Та, что называла её сестрой. Та, кому Лив доверяла больше, чем себе. А если это была она? Если за месяцами писем, страха, паники — стояла подруга? Играла. Втиралась. Запоминала. Убивала. Медленно. Хитро. С наслаждением. Эта мысль была как лезвие, медленно разрезающее кожу — до костей. Но потом пришла другая. Более страшная. Что если не Элизабет? Не Кейт. Не кто-то ещё.
Если письма — её собственные? Если она… сама себе враг? Сама себе подкидывала страх? Сама же… всё это начала? Тогда это уже не страх. Это — обрыв. Последняя грань.