Лив не отодвинулась. Не ушла. И даже — впервые за много дней — что-то в ней дрогнуло. Незаметно. Почти невесомо.
— Он… ей помогает, — прошептала Элизабет.
— Я до сих пор на него злюсь. Если бы не Алекс, то я бы убила его сегодня утром еще до начала лекций, — буркнула Кейт, глядя, как Крис касается руки Лив. — Но если он — тот, кто может до неё достучаться… пусть. Лишь бы она не исчезла совсем.
Трое сидели молча, наблюдая, как Лив впервые за долгое время улыбается — устало, хрупко, но по-настоящему. Это было не «всё хорошо». Это было: «я всё ещё здесь».
И этого, чёрт возьми, сейчас было достаточно.
***
28 часов до…
День клонился к вечеру, и небо над кампусом стало свинцовым, словно выцветший снимок, заброшенный в дождливом окне. Крис вытер шею полотенцем и глубоко вдохнул — пахло мокрым асфальтом, резиной мячей и потом, но сквозь всё это проступал странный холод, как будто предчувствие чего-то неотвратимого кралось в воздухе.
Крис только что закончил тренировку. Тело измотано, а голова — разбита. Он направился к выходу, когда услышал позади щелчки каблуков. Быстрые, звонкие. Сердце ёкнуло — не из-за надежды, а скорее от напряжения.
— Крис!
Он обернулся. Вики.
Слишком нарядная, слишком улыбающаяся. Она шла, не моргая, будто штурмуя его взгляд. И прежде чем он успел отступить, она приблизилась и, не дожидаясь ответа, потянулась к нему губами.
Поцелуй — резкий, навязчивый, чужой. Как будто его толкнули в воду, ожидая, что он забудет, как дышать.
Он отпрянул, резко.
— Ты что творишь? — голос сорвался.
— Я знала, что ты скоро образумишься… — Вики смешала улыбку с обидой, достала из кармана сложенный лист бумаги. — Я получила письмо. От тебя. Ты же... передумал, да?
Крис нахмурился.
— Письмо?
Она протянула лист. Крис взял его — осторожно, как берут яд, спрятанный в шелковой упаковке.
Бумага мягко шуршит, сухая, тонкая, с чуть потрёпанными краями, как будто её держали слишком долго, сомневались, рвали взглядом, но так и не решились разорвать по-настоящему. Чернила немного размазаны — не как от слёз, нет, скорее от неловкости, как если бы рука дрожала, но не от волнения, а от неестественного напряжения. Крис медленно опускает взгляд на строки, и уже в первые секунды внутри сдавливается что-то тяжёлое и плотное. Он понимает: это не его слова. Не его голос. И точно не его почерк.
Поначалу всё выглядит почти убедительно. Контур букв вроде бы совпадает — на уровне формы. Кто-то очень постарался. Буквы чересчур ровные, как будто выписаны под линейку, с такой аккуратностью, будто автор боялся соскользнуть в себя. Каждая строка будто натянутая струна, лишённая характерной живости, спонтанной небрежности, с которой Крис заполняет блокноты или подписывает карточки команде. Он всегда писал резко, энергично, будто бросал буквы на бумагу. А тут — всё замедленно, выверено. Слишком чисто. Слишком старательно. И это не он.
Но дело даже не в том, что это не он. Крис ощущает странную, ползучую двойственность, глядя на письмо. Внезапно в этих искусственно выровненных строчках проступает кое-что знакомое до дрожи. Не его черта — чужая. Он замечает скруглённые «а», вытянутые, как верёвка, петли на «т», почти сливающиеся с соседними буквами. «Е», которые стеснялись быть буквами и напоминали изгиб «с». Каждая черта — её. Не просто знакомая — родная. Невольно. Невыносимо. Так писала Лив. Он видел это, наблюдал украдкой, когда она делала записи в блокноте, когда вычерчивала списки, даже когда злилась и замирала, прикусывая губу, прежде чем написать очередную язвительную фразу. В этом письме — её движения. Её ритм. Её дыхание.
Но не до конца. Почерк не её. Точнее, не совсем. Здесь словно отголосок, привкус, как след парфюма на чужой коже. Это как тень Лив, вывернутая наизнанку. Как будто кто-то слишком долго копировал её до последней черты — и теперь не может от этого избавиться, даже если захочет. Даже если пытается быть кем-то другим — например, имитировать Криса. Получается что-то третье. Искусственное. И именно это пугает. Не то, что письмо подделка — а то, что почерк в нём живёт своей жизнью, гибрид, у которого нет настоящего хозяина.
— Это не я, — выдохнул он, и голос его хрипло заскользил по воздуху, как трещина по стеклу. Он почти усмехнулся — но там, в этом углу губ, не было ничего весёлого. Только пустота, в которой отзванивала тревога. Потому что это письмо — не просто подделка. Это след. Отпечаток. Человека, который слишком близко подошёл.
К нему.
К Лив.
К ним обоим.
Вики скрестила руки на груди и вскинула подбородок — обиженно, упрямо. В её взгляде пульсировала уязвлённая надежда.