— Ты боишься признаться? — её голос звенел, как плохо настроенная струна. — Всё было так… трогательно. Я подумала, ты…
Крис резко поднял глаза, как от пощёчины. Пальцы сжали письмо, и хрупкая бумага жалобно зашуршала, почти хрустнула.
— Это. Не. Я.
Он выговаривал слова, как гвозди вбивал — по одному, медленно, с усилием, словно хотел пригвоздить их к реальности. Кто-то пытался выдать это за него. Но бездарно. Слишком чисто. Слишком мёртво.
Не думая, он сунул письмо в карман — не для себя, для других. Это надо показать. Это нельзя игнорировать.
— Если получишь ещё что-то — сразу скажи, — коротко бросил он, уже разворачиваясь.
— Крис… — она шагнула за ним, пальцы почти коснулись его руки.
Но он отстранился, будто от огня.
— Между нами ничего нет. И не будет.
Он ушёл, не обернувшись. Шёл быстро, будто гнался за мыслями, которые уже не давали дышать. Кто-то влезает в его жизнь. Лезет грязными пальцами, подделывает слова, маскируется под него. Это — больше, чем подделка. Это попытка переписать его самого. Затуманить разум Вики. А может, и не только её.
А Лив…
Нужно было срочно найти Лив.
***
25 часов до…
Крис даже не помнил, как оказался на этой улице. Как ноги вынесли его в холодную ночь, к свету одиноких фонарей, к той, кого сердце звало даже во сне. Она стояла как чужая. Но сердце его всё ещё знало её. Узнало с первого взгляда. Бессовестно, преданно — до дрожи.
— Лив… — он выдохнул её имя так, будто это был последний воздух в его лёгких. — Что происходит?
Она остановилась. Резко. Словно кто-то дернул за ниточку в её позвоночнике. Он почувствовал это физически — как будто что-то рвануло и в нём самом. Она не повернулась сразу. Но когда посмотрела — Крис не узнал её глаза.
Пустые. Как лёд в чьём-то бокале после праздника. Без пламени. Без боли. И это пугало сильнее боли.
— Я видела, — сказала она.
Одна фраза. Но будто кинжал под рёбра. Он качнулся, как подбитый. Сердце дёрнулось в груди — и застыло, залипло в неуверенном биении. Он не сразу понял, о чём она. Только когда прозвучало:
— Ты и Вики.
Он выронил воздух. Прямо из лёгких. Будто его ударили. Он не поцеловал Вики. Это она. Она — но это уже не имело значения. Потому что в её голосе не было места объяснениям.
— Лив, нет. Я… я всё объясню…
Он протянул к ней руку — инстинктивно. Хотел коснуться. Убедиться, что она настоящая, что она его. Но она уже подняла голову. И ударила ещё раз — голосом.
— Ты нарушил договор. У нас было условие. Никаких других девушек.
Крис замер. Слова провалились в гулкую тишину внутри него. Договор? Об этом ли сейчас речь? Это всё, что она увидела?
Он чувствовал, как в груди что-то вздувается — не воздух, не слова. Боль. Она шла изнутри, из самого сердца, распирая, выламывая грудную клетку.
— Договор?.. — переспросил он. И голос предательски дрогнул. — Ты злишься не потому, что я поцеловал другую… А потому что я нарушил чёртов договор?
Она кивнула. Легко. Словно в этом не было ничего, кроме факта. Как будто в её мире между ними ничего не было. Ни разговоров шёпотом, ни взгляда, от которого сердце билось сильнее, ни обнаженных душ, без масок и притворства.
Он влюбился. Глубоко. Глупо. До костей. До чёрта внутри. А она сейчас просто кивнула.
— Значит, всё это было игрой? — спросил он, потому что не мог не спросить.
Он не хотел слышать ответ. Он знал его. Но если она хоть на миг дрогнет — он простит. Всё. Потому что любовь его была не гордой. Не осторожной. Она была абсолютной.
Но Лив посмотрела прямо в глаза. Слишком спокойно.
— Да. Мы договорились, Крис. Было весело. Но с меня хватит.
"Было весело".
Эти два слова рухнули на него, как бетонная плита. Он стоял, не чувствуя земли под ногами. Всё стало чужим: улица, ночь, даже собственное тело. Он хотел закричать. Хотел сказать, что любил её. Что это всё не игра. Что он верил, надеялся, был готов. Он бы взял её за руку, обнял, простил, если бы она только сказала правду.
Но она уже отвернулась. Лицо будто вырезано из мрамора.
Внутри Криса что-то оборвалось. Буквально. Ощутимо. Как если бы кто-то оторвал часть души. Он не мог дышать — не потому что воздух исчез, а потому что не знал, как теперь жить.
Он видел в ней свет. Видел дом. Видел то, что хотел назвать «моё». А теперь — лишь лед.
— Понятно, — сказал он. Еле слышно. Потому что если скажет громче — сорвётся. Разобьётся.
Он хотел сказать больше. Но не мог. Потому что если бы остался хоть на секунду — не ушёл бы никогда.
Он развернулся. Медленно. Как человек, идущий в пропасть. Он не слышал больше ничего — ни её дыхания, ни собственных шагов. Только глухой, чёрный гул в голове. И сердце. Разбитое. Живое.