Лив заметила чемодан не сразу — он тихо притаился у стены, словно знал, что его час ещё не настал. Но, увидев его, она только криво усмехнулась. Никакого удивления. Это же Кейт. Их Кейт. Женщина-готовность. Всегда на шаг впереди, всегда с планом Б, С и целой азбукой дальше.
Оливия не сомневалась — внутри было всё. Абсолютно всё. От утешающей бутылки виски, надёжно спрятанной между косметичками, до куклы вуду, которую Кейт таскала с собой не то в шутку, не то всерьёз. В её багаже умещалась целая вселенная — капризы, привычки, вечерние платья и немного волшебства.
— У тебя в чемодане платья? — Лив рассмеялась, качнув головой, уже зная ответ.
— Три, на все случаи жизни. Мало ли что. Вдруг конец света, а я без платья, — Кейт стрельнула глазами и начала расставлять косметику на стол, будто это был её гримёрный стол на «Оскаре».
Элизабет, бросив взгляд на внушительный арсенал, только фыркнула, не сказав ни слова — впрочем, как и тогда, когда увидела Кейт с чемоданом в студгородке. Она вообще удивляется редко, у Кейт — своя логика. Абсурдно безупречная.
Их Кейт. Слишком громкая, слишком готовая ко всему — но именно поэтому такая родная.
Музыка заиграла с телефона, откуда-то потянуло запахом лака для волос и ванильной пудры, зеркало покрылось пылью тонального средства и искреннего восторга.
— Так, кажется, нам пора. — Алекс отступал первым, демонстративно делая вид, что боится туши. — Эти трое начинают ритуал боевой раскраски.
— Мы, между прочим, совершенствуемся, — отозвалась Кейт, не оборачиваясь. — По вам бы тоже не мешало пройтись консилером.
Крис остановился на пороге и, ухмыляясь, бросил:
— Нам не надо чемодана косметики, мы уже красивы. Природой одарены.
Не прошло и секунды — и подушка с характерным свистом полетела в него.
Подушка, метко запущенная Кейт, ударилась о дверь с глухим звуком, едва не зацепив его. Но Крис, как и положено герою ситкома, успел выскользнуть за порог, захлопнув дверь прямо перед мягким снарядом.
Пока Кейт виртуозно наносила стрелки, Элизабет выбирала платье. Спокойная, собранная, но с этим особенным блеском в глазах — как у человека, который долго держал себя в кулаке и вдруг вспомнил, что у него есть крылья.
— Ну что, золушки, кто первой влезает в каблуки? — Кейт повернулась к ним, закручивая последнюю прядь волос на плойку.
— Не уверена, что мои ноги к ним готовы, — протянула Лив. — Но пусть попробуют.
Они переодевались, перебрасываясь короткими, лёгкими фразами, будто сбрасывая с себя всё тяжёлое, что тянуло вниз. В этом процессе было что-то почти священное: обряды ухода за собой превращались в манифест. Они не прятались — они возвращались. К жизни. К себе.
Лив стояла у окна, закручивая волосы в лёгкий беспорядок, и вдруг поймала отражение Элизабет, которая красила губы, а потом — Кейт, танцующую босиком на ковре с щипцами для завивки в руке, как с микрофоном. И что-то кольнуло под рёбрами — не боль, нет. Тёплая, знакомая ностальгия по чему-то, что всё ещё здесь.
Оливия посмотрела на своё отражение. На глаза, в которых ещё недавно плескалось безумие, теперь возвращался свет.
— Пора жить, — прошептала она себе. — Снова.
***
Город оживал ночью, будто вспоминал, каково это — быть живым. Его дыхание разливалось в тёплом свете неона на мокром асфальте, в музыке, сочившейся из клубов, и в обещаниях, растворённых в воздухе. Он звал. Манил. И они откликнулись.
Лестница отеля глухо стонала под стуком каблуков, и каждый шаг девушек звучал, будто увертюра к чему-то необратимому. В воздухе стояло напряжение — не страха, но предчувствия.
Первой шла Кейт — как выстрел, как порыв, как женщина, осознающая свою силу до последней жилки. В каждом шаге — власть. В каждом движении — намерение. Её зелёные глаза сверкали, как лезвия, обнажённые без страха и нужды в защите. Она не привыкла просить. Она жила по иному принципу: видеть, хотеть — и брать.
Позади — Элизабет. В ней не было напора, но была своя стихия. Не пламя — ветер. Лёгкий, прохладный, с ароматом цитруса и чуть уловимого дерзкого шлейфа. Её шаги — словно танец. Её присутствие — как игристое вино: мягкое, звенящее, с пузырьками, что играют на языке. Но вкусишь чуть больше, чем следует — и поймёшь: под этой лёгкостью скрывается нечто гораздо более крепкое.