Он остановился в дверях, заметив её.
Лив сидела на краю кухонного острова, поджав ноги, босая пятка рассеянно покачивалась в воздухе. В руках — пластиковая банка с мороженым, карамельным, судя по цвету, и ложка, лениво скребущая по промёрзшему дну. Она не обернулась. Просто, как будто почувствовав его присутствие кожей, усмехнулась одним уголком губ.
— Будешь? — спросила она тихо, всё так же не глядя, протягивая ложку. — Карамельное. Ты ведь вроде любишь.
Тон её был лёгким, почти беззаботным, но в этой простоте что-то дрогнуло — что-то ускользающее, как крик, спрятанный в шёпоте.
Крис не ответил. Да, он слышал её голос — вкрадчивый, спокойный, с этой лукавой мягкостью, свойственной Лив, — но он стал фоном, как шелест занавесок в ночном окне или далёкий шум листвы. Неважным. Потому что всё его существо — каждая клетка, каждый нерв, каждая тяжёлая, пульсирующая мысль — была прикована к ней.
К её телу. К этим ногам, обнажённым до самой верхней границы дозволенного, едва укрытым его старой футболкой, которая на ней выглядела как часть чего-то слишком интимного. Слишком личного. Моей футболкой, — подумал он, и сердце нырнуло вниз, сжалось, как кулак.
Лив лениво провела языком по ложке, и не было в этом никакого умысла — только равнодушная рассеянность человека, сосредоточенного на вкусе. И именно это, чёрт возьми, сводило с ума. Как будто она и правда не чувствовала, как воздух между ними дрожит, как накал сгущается, как что-то невидимое — плотное, почти осязаемое — медленно нависает над кухней, заполняя собой каждый сантиметр пространства.
Она ковыряла мороженое, будто всё это — его взгляд, его молчание, это внутреннее пламя — не касалось её вовсе. Светлые волосы спадали на плечи, спутанные, влажные от душа, отдельные пряди прилипали к коже, словно жаждали остаться с ней. Щёки налились нежным румянцем — от холода ли, от жара, кто теперь знает?
Внутри Криса что-то щёлкнуло. Резко. Будто сломался предохранитель. Всё накопленное — страх, напряжение, забота, привязанность, невыносимое желание — вспыхнуло в одну точку. И в следующее мгновение он шагнул вперёд.
Может, если бы она не подняла на него глаза — с этим чуть насмешливым вопросом в зрачках, с этой каплей невинной дерзости, — он бы справился. Может быть. Но нет.
В следующий миг его ладонь резко сжала её запястье, и с почти агрессивным, резким «шлёп» банка мороженого выпала из её рук, разбившись на полу глухим, тяжёлым звуком. Карамельная лужа медленно растекалась по плитке, словно живое отражение — сладкая, липкая и безнадёжно испачканная, как их тихая, но безудержная буря.
— С ума сойти, — вырвалось у него тихо, сквозь сжатые зубы, прежде чем он переступил ту зыбкую черту между ними.
Её стон был не испугом — в нем звучал вызов, глубокий, хриплый, будто он рвался из самой гущи её души, нарушая дыхание, забирая силы, заставляя кровь уходить в пятки и сердце колотиться в безумном ритме. Лив уже не сидела, она будто растворилась в нём, обвив ноги вокруг его бёдер, как будто знала точно, куда ведёт эта неуправляемая страсть.
Пальцы её нашли его лицо — прикосновение было отчаянным, без остатка, без игры и колебаний, как будто держаться было нечем, кроме друг друга.
Он поцеловал её — внезапно, жадно, без предупреждений и намёков, словно каждый год ожидания сжался в одном жаждущем вздохе. Никогда прежде его губы не касались никого так — с этим огнём, этой болезненной, наэлектризованной голодной страстью, что казалась единственной нитью, удерживающей его в этом мире.
Она отвечала ему не нежно и не осторожно — а так, как человек, наконец позволивший себе сорваться, упасть, и отдаться без остатка.
Он отстранился первым — едва дотронувшись рукой до края её футболки, будто этот тонкий, тёплый кусочек ткани мог удержать их обоих от падения в бездну.
— Что ты… — начала она, но слова затонули в губах, когда он уже снял с неё футболку, ритм её дыхания сбился, растаяв в пламени, что разгорелось между ними.
— Иди сюда, — выдохнул он, голос хриплый, пропитанный той властной нежностью, что может звучать лишь в самых честных и необузданных желаниях.
Он не спрашивал — он знал. Знал каждую трещинку её души, каждый трепет её тела.
Её кожа была странно противоречивой — одновременно горячей и ледяной, покрытой нежными мурашками, что словно впитывали его прикосновения. Он наклонился, губами коснулся её ключицы — и ощутил, как она содрогнулась, будто вспыхнула искра.