Но внутри уже что-то дрогнуло. Этот его тон — осторожный, будто он держит её сердце на ладони и боится сжать — он ранил нежнее, чем любые слова.
— Что мы — катастрофа. Абсолютная, безнадёжная. Мы чокнутые, несовместимые, и у нас ноль шансов. Но мне плевать. Я всё равно не отпущу тебя.
Она на секунду замолчала. Затем медленно положила ладонь ему на щёку.
Его кожа была тёплой, живой, настоящей. Как будто можно было за неё уцепиться, спрятаться от всего, что гремит снаружи.
— Ты ужасен в утренней философии, — прошептала. — Но, чёрт, почему это звучит как комплимент?
— Потому что это он и есть, — хмыкнул Крис. — Комплимент женщине, которая умудрилась не свести меня с ума. А наоборот — собрать.
— Романтично. Почти как открытка из ада.
Он засмеялся. Низко, тихо, прямо у неё под кожей. Затем мягко, будто между делом, наклонился и поцеловал её в висок.
Поцелуй был осторожным, будто он извинялся за то, что она чувствует к нему больше, чем хочет. Или за то, что это чувство — взаимно.
— Я просыпался со многими, Беннет. Но только с тобой не хочу вставать.
— Ты сейчас пытаешься меня растрогать?
— Я понятия не имею, что я делаю. — Он прижался лбом к её лбу. — Только знаю, что мне, чёрт возьми, хорошо. Здесь. С тобой.
Лив вздохнула. Её пальцы заскользили по его плечу, по шее, по волосам, чуть спутанным.
— Мне тоже, — призналась она. Тихо, как будто боялась спугнуть. — Наверное, это пугает сильнее всего.
— Мы справимся. Даже если всё вокруг взорвётся. Мы — огнеупорные, — усмехнулся он.
Она рассмеялась. Смех был лёгким, настоящим. Как будто в груди что-то разжалось.
И в этот момент Лив впервые за долгое время не чувствовала тревоги. Не пыталась читать между строк. Не убегала. Она просто была.
С ним.
В этом медовом утре, в их маленькой тишине, где дыхание было общим, а границы — больше не существовали. Где всё было ясно. Тело, язык, взгляд — всё говорило одно: ты — моё сейчас.
Но время неумолимо. Где-то за пределами этой комнаты уже просыпалась реальность. Через пару часов всё изменится. День будет тяжёлым. Лив придётся снова надеть маску — притвориться одинокой, разбитой, отчуждённой. Притвориться, что ничего этого не было. Что сердце разбито, а губы не помнят его вкус.
Но сейчас — сейчас всё ещё можно дышать вместе. Можно быть.
И она потянулась к нему. Он улыбнулся, прежде чем их губы встретились. Поцелуй — не резкий и не жадный, а будто напоминание: ты есть, я здесь. Мы — всё ещё мы.
И в этом коротком «сейчас» Лив разрешила себе быть счастливой. Пусть даже на мгновение.
***
День тянулся мучительно долго — как затянувшаяся рана, гноящаяся под кожей. Время двигалось сквозь густую, липкую тьму, будто кто-то натянул его наизнанку и теперь каждый час оставлял на теле синяк.
Лив молчала. Как будто язык стал ватным, а голос — чужим. Она бродила по кампусу призраком, не здорова́ясь, не встречаясь взглядами. В столовой выбрала крайний столик у окна, тот, где обычно никто не сидел. Перед ней стоял поднос с едой, но рука так и не поднялась взять вилку. Пар из чашки давно исчез, еда остыла, а рядом всё гудело, жило — чужое, громкое, нормальное.
Изредка она чувствовала, как кто-то смотрит — не враждебно, нет, а жалостливо. Элизабет. Та, что знала слишком много. Несколько раз подруга делала шаг к ней — колебалась, будто хотела обнять, сказать что-то утешительное. Но Лив каждый раз поднимала на неё холодный взгляд: ровный, мёртвый, будто истрёпанный штормом. И этого хватало, чтобы остановить Элизабет.
Пусть думают, что она рушится. Пусть ОН думает, что она одна. Что никто больше не верит. Что её можно сломать окончательно.
Пусть купится.
Сделай вид, что падаешь — и, может быть, он выйдет из тени, чтобы добить.
Воздух к вечеру стал плотным, напряжённым, как ткань, натянутая до предела. Комната будто выдохлась вместе с ней. Лив сидела на кровати, сгорбившись, натянув на ладони рукава серой, безразмерной кофты. Под ней — лёгкая дрожь, но не от холода. От ожидания. От одиночества, которое она разыгрывала настолько убедительно, что оно начинало ощущаться реальностью.
На столе стояла чашка — мятный чай, давно остывший, с тонкой плёнкой на поверхности. Лампочка над головой потрескивала, как будто нервничала вместе с ней.
Она чувствовала, как глаза предательски щиплет — слишком долго не моргала, слишком долго заставляла себя выглядеть разбитой. Кожа натянута на скулах, губы сухие, руки чуть дрожат. Отлично. Это даже не игра. Это почти правда.
— Просто... иногда ты ведёшь себя странно, Лив, — сказала Элизабет резко. Слишком резко.
Голос резанул по тишине, будто лезвие по стеклу. Она стояла у шкафа, держа дверцу, как щит, и захлопнула её с такой силой, будто пыталась что-то вытолкнуть из себя.