— Не могу же я всё время быть рядом. Это становится... изматывающим.
Лив подняла глаза. Медленно. Как будто веки стали тяжелыми. Глаза — тусклыми, затуманенными.
— Я не прошу тебя быть рядом. Я... я просто хочу, чтобы кто-то мне поверил.
Голос её дрожал — тонкой нитью, которой легко было не поверить. И всё же он звучал. Слишком усталый. Слишком убедительный.
«Ещё. Ещё чуть-чуть. Скажи это, Элизабет. Скажи то, что он хочет услышать.»
— Ты сама себе не веришь! — выкрикнула Элизабет, и голос сорвался. — Может, это правда ты пишешь себе письма, а? Ты ведь всё время сомневаешься. Ты пугаешь меня.
Вот и оно. Лив замерла.
Слова повисли в воздухе, как пепел после пожара.
В углу — камера. Её не видно, но она там. Лив чувствовала её взгляд так же отчётливо, как вес пальцев на собственной шее.
«Ты смотришь, да? Ты видишь? Я больше не в силах. Я сломалась. Приходи. Добей.»
Она отвела взгляд, медленно кивнула. Плечи поникли, спина сгорбилась — она буквально втянула себя внутрь, как будто исчезала из собственной кожи.
— Знаешь что, я... я не могу сейчас. Мне нужно проветриться. — Элизабет схватила пальто и вышла, захлопнув за собой дверь.
Хлопок. Как выстрел. Как точка в спектакле.
Комната снова стала тише, чем нужно. Даже тише, чем ночь.
Лив осталась одна. С дыханием, будто разбившимся о грудную клетку. С тяжёлым пульсом. С ощущением, что в комнате кто-то есть.
Наедине с камерой.
Наедине с ним.
Она долго сидела, не шевелясь, будто застывшая статуэтка, забытая на краю стола. Воздух вокруг стал плотным, как в закрытой банке — ни вдохнуть, ни выдохнуть по-настоящему. Только сердце, как старый маятник, отсчитывало затхлые минуты одиночия.
Потом медленно, словно в теле поселилась чужая тяжесть, она опустила босые ноги на холодный пол. Шаг за шагом, будто бы на ощупь, Лив прошлась по комнате — бесцельно, как потерянный ребёнок, у которого отняли дом. Руки повисли вдоль тела, плечи были слегка согнуты вперёд, будто под весом невидимого рюкзака. В каждом её движении — приглушённая усталость. Та, что приходит не от бессонницы, а от войны внутри.
У зеркала она остановилась. Посмотрела на своё отражение — чужое лицо в тусклом отблеске настольной лампы. Блеклые губы, тонкие фиолетовые тени под глазами, кожа — фарфоровая, только без блеска. Пустая. Как будто в ней больше не осталось жизни. Только следы от неё.
— Что, если... — произнесла она почти шепотом, ровным, как будто репетировала это уже сотни раз. — Что, если это и правда всё я?
Голос предательски дрогнул. Рот чуть приоткрылся, как будто от внутреннего удивления — неужели сказала это вслух?
— Может, я правда... схожу с ума?
Она обернулась. Медленно. Как будто ожидала, что из тени в углу вынырнет ответ — или доказательство. Но там было только колебание света от лампы и тяжесть воздуха. Никакого монстра. Только она.
— Господи, как же я устала...
Слова соскользнули с губ, как дыхание на стекле — исчезли, не оставив следа. Она рухнула на кровать, свернулась калачиком, спрятавшись под одеялом. Голова укрыта, глаза — открыты. Не для сна. А чтобы слышать.
Тишина заполнила комнату. Глухая, будто кто-то выключил всё живое. И в этой тишине даже собственное дыхание звучало предательски громко. Она не двигалась. Не моргала. Веки налились тяжестью, но она не позволила себе закрыть их. Нельзя. Ни на миг. Всё должно быть по сценарию. Сломанная. Одинокая. Беззащитная.
Час. Может, два. Или вечность.
Каждая секунда — как стеклянная капля, падающая в пустоту.
И вдруг…
Щелчок.
Ручка двери едва дрогнула.
Звук был почти неслышным, но в этой вязкой тишине он пронзил воздух, как выстрел.
Тело Лив напряглось. В груди застыло дыхание. Мышцы натянулись, как струны, готовые оборваться от одного неловкого движения.
Шаги.
Медленные. Осторожные. Почти ласковые.
Как будто кто-то крался, или боялся спугнуть.
Или боялся быть услышанным.
Лив сжала пальцы в кулак под одеялом. Сердце билось слишком громко. Казалось, его стук можно услышать даже через стены. В ушах — звон. В горле — крошечный комок, будто проглотила кусок стекла.
Она представила, как над ней нависает тень. Представила тепло чужого дыхания у затылка. Шёпот. Шаг. Холодный металл в воздухе.
Но…
Ничего.
Только лёгкий шорох ткани. И... прогнувшийся матрас.
Кто-то лёг.
Тихо. Осторожно.
Не к ней.
На другую кровать.
Элизабет. Она вернулась.
Но не включила свет. Не сказала ни слова. Просто легла. Как будто поняла — говорить сейчас нельзя. Кто-то может слушать. Или… смотреть.