— А вот так и случится, и мы поселимся где-нибудь здесь. Я стану пиво продавать и столы протирать за всякими московскими козлами, которые здесь насвинячат. А потом мы с ней будем кататься на лодке по Гауе, и она будет смотреть на меня влюбленными глазами, серыми как Балтика, и расчесывать свои длинные льняные волосы бабушкиным костяным гребнем.
— Ну а что? Очень романтично. Действительно, после мехмата самое оно — пивом торговать.
Аркадий посмотрел на дверь, за которой скрылась его нареченная, и сказал:
— А я думаю, что человек рождается не для того, чтобы разбогатеть или прославиться, и даже не для того, чтобы доказать еще одну теорему, — а чтобы быть хотя бы чуть-чуть счастливым.
— Конечно, «человек рожден для счастья, как птица для полета» — написал, зажав карандаш пальцами босой ноги, один безрукий поляк.
На это Аркадий ничего не ответил, он только улыбнулся. И нам стало неловко.
Это было самое славное лето, какое только мне выпадало. Каникулы продолжались пять месяцев! Такое представить себе трудно. Случилась Олимпиада-80 в Москве, и наши прозорливые руководители решили, что на Москву произойдет нашествие иностранных спортсменов и туристов. Расселять эту несметную орду планировалось в студенческих общежитиях, тех, которые поприличнее, и кормить в студенческих столовых, но по особому — высшему — разряду. Обслуживать огромные толпы чужеземцев должны были студенты, владеющие английским, французским и другими неведомыми языками. А чтобы Москва не треснула по швам от наплыва жаждущих спортивных зрелищ заморских гостей, в нее нагнали какое-то непредставимое количество ментов, гражданам своей страны въезд в столицу запретили, а тех, кто не вызывал доверия властей, выслали на 101-й километр, а кого и подалее. Но многие западные страны Олимпиаду бойкотировали из-за советского вторжения в Афганистан, и почти никто не приехал. И Москва стояла как дура с мытой шеей, никому не интересная, кроме милиции. И надо было из нее срочно бежать, чтобы случайно не угодить в кутузку. Очень власти озаботились культурным поведением граждан на улицах и в транспорте, и появляться на публике даже слегка выпимши стало довольно стрёмно. Но нам-то что было за дело до всех этих мер безопасности и идеологической чистоты. У нас сессия кончилась 15 апреля, а занятия начинались 15 сентября. И мы с Аркадием и Сергеем Ильичом, вернувшись из Риги, двинули в Севастополь — в археоложку, где трудился историк Андрюша Любарский.
Праздник продолжался.
Разговоры перед сном. № 4
Я и Сергей Ильич.
— Помнишь, ты рассказывал про свои бородавки?
— Угу.
— Ты тогда говорил, что научился бородавки выводить, а потом разучился.
— Помню.
— А как это случилось? Тоже что-то мистическое?
— Ну конечно, вся эта история — сплошное мистическое действо.
— Давай круши мое рациональное сознание. Я готов.
— Да, собственно, история простая и печальная. Я рассказал своей приятельнице, что умею выводить бородавки, и она говорит: «Вот бородавка у меня на мизинце, мешает очень и неловко». — «Ну, — говорю, — давай, выведу». Нашел какое-то растение, обвязал петелькой, выкинул — все как положено. Она как положено поудивлялась. А потом и говорит: «Если ты так уверен, давай я тебе заплачу». Я говорю: «Не надо, не принято это». Вот откуда-то я знал, что нельзя деньги брать. Никто мне этого не говорил, а я это твердо знал. Она настаивает. «Вот тебе, — говорит, — красивый рубль юбилейный, это вроде даже не плата, а подарок». Я и взял. И забыл об этом тут же. Потом был веселый вечер, мы с Алешей Смирновым выпивали и закусывали, и оказался я по ночи безответной на Арбате. Настроение превосходное. Иду по Арбату и пою во все горло. «Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое призвание». Вдруг откуда-то появляется мелкий такой человечек, мальчишка почти. Пристал, рядом идет, говорит: «Ах, как хорошо вы поете». Я, как та ворона, клюв-то и разинул. А денег у меня полные карманы, стипендию получил. «Давай, — говорю, — где-нибудь найдем чего-нибудь добавить». Голова-то не включается. Он кивает: «Давайте, у меня тут есть знакомое местечко, там всегда можно прикупить». И мы пошли в это местечко. Свернули с Арбата. Я иду, расслабленный весь, разгоряченный, люблю всех, особенно провожатого моего, только вдруг замечаю, что он как-то странно ускорился и юркнул в подворотню. Я, как ни пьян был, заподозрил неладное, и тут меня сзади по голове железной трубой со всего размаху саданули. Я равновесие потерял, рухнул на асфальт, и меня начали ногами метелить, куртку разорвали, деньги вытащили, а еще и очки сбили, а я без очков не вижу ничего. Даже разглядеть не успел, сколько их было. Они растворились. Я встал на четвереньки, ползаю, очки ищу в темноте. И тут ко мне подходит вежливый такой молодой человек, спрашивает: «Что вы тут делаете? Может, вам помочь?» Я говорю: «Вот очки потерял, не вижу ничего, помогите». А он: «Ах ты, сука, еще и очки тебе найти!» — и давай меня опять ногами, и все норовит по голове попасть. Я рванулся и побежал. Выскочил на Арбат. Что делать, куда идти, не знаю. Побрел к «Арбатской». А поздно уже, метро закрыто. На тачку денег нет. Вижу, мент идет. Я к нему: «Товарищ милиционер, вот ограбили меня». А он осмотрел меня: пьяный, куртка изодранная, морда вся в крови. «Иди, — говорит, — в отделение — вон оно, на Арбате». Я ему пытаюсь втолковать, что не найду я без очков да в темноте никакого отделения. Но очень был занятой мент. Свернул куда-то и исчез. Пошел я, искал-искал отделение, так и не нашел. Слава богу, хоть весна была, насмерть не замерзнешь, но все равно холодно очень. Пошел опять к метро. Лег там на травку. Задремал. Светает. Народ у метро собирается к первому поезду. Я тоже подошел, стою. И вдруг два пьяненьких молодых человека к метро подходят и прямо ко мне. «А, — говорят, — это ты, давай плати нам деньги, у нас твой паспорт». И опять меня бить. Только тут уж ничего у них не получилось. Теперь они были пьяные, а я протрезвел. Отмахиваюсь от них. И тут два мента идут, я к ним: «Стойте, — кричу, — держите этих подонков, они меня ночью ограбили». А менты эти как зайцы от меня бегом, юркнули в метро и двери закрыли. «Вот, блин, — думаю, — какая у нас милиция замечательная». А эти мучители мои опять подступают. И еще какой-то солдатик, и тоже на меня ногой машет — вроде каратист. Я его ногу поймал и шваркнул его на асфальт. Ему-то что за дело до меня? Видно, если бьют, никак нельзя не поучаствовать. Но вижу, много что-то их стало. Пришлось мне опять убегать, добрел до «Библиотеки», спустился, подошел к бабульку: пустите, говорю, в метро. Она посмотрела на меня — грязный, рваный, в засохшей крови, и пустила, ментов не позвала. Ну я до дома кое-как добрался.