– Зачем?
– Слова не раскрывают человека, они придают ему поверхностный глянец. Что за словами? Я хочу это понять.
– Но существуют же и другие виды этих твоих плетенок: стихи, например, они ведь тоже многомерная речь. Разве нет?
– Этого недостаточно. Мы подглядываем друг за другом сквозь замочную скважину – узкое отверстие речи. Но при этом каждый остается в своей комнате.
– Так, может быть, это хорошо? Иначе мы предстанем друг перед другом голыми.
– Нет, не предстанем. Мы будем одеты в изысканные ткани и формы внутренних голосов, артикулированных эмоций, цветовых рефлексов.
– Боюсь, что тогда другому окажется явлена не наша внутренняя красота, а наше внутреннее уродство. Когда говорят: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», – почему-то всегда имеют в виду животное в человеке и оправдывают этим «не чуждым» только животные поступки.
– Я не люблю слова.
– Может быть, потому что ты не умеешь говорить? Язык – тончайший инструмент, им тоже надо уметь пользоваться.
– Я умею говорить, я тебе, и не только тебе, это докажу.
– Каким образом?
– Самым непосредственным: «Другой же встал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить». Я буду «ходить», устрою семинар по теории общения, на котором попробую пробиться в подсознание напрямую – сплошным неделимым потоком речи.
– Ну вот, я же сказал, что ты не умеешь говорить. Ты, конечно, можешь ссылаться на Пушкина, но в данном случае классик сел в лужу. «Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей другой пример на память мне приводит: ведь каждый день пред нами Солнце ходит, однако ж прав упрямый Галилей». Этот «другой пример» не опровергает движения как такового, даже движения Солнца не опровергает, как намекает классик. Галилей прав не в том, что Солнце «не ходит», а в том, что движение относительно. Ответ Диогена, который «ходил», Пушкиным не опровергнут и даже не поставлен под сомнение, он этот ответ просто не понял.
– Не цепляйся к словам.
– Но ведь мы же говорим именно о словах, которые ты почему-то отвергаешь, считая их недостаточными и ложными.
– Я заставлю слова звучать нелинейно. Вот, например, ты замечал, что в повседневных разговорах слова звучат не так и значат не то, что, например, в прозе. В живой речи возникает множество грамматических нарушений, необоснованных инверсий, случайных повторов, вводных слов, противоречий и так далее. Это происходит потому, что человек воспринимает не последний полученный символ или слово, а некий речевой объем длительностью, может быть, десяток секунд, и все слова, произнесенные в этот промежуток времени, звучат одновременно и воспринимаются одновременно. Господина Журдена обманули – он никогда не говорил прозой, прозой говорил Мольер.
– То, что ты говоришь о естественной речи, очень напоминает стихи. Выходит, Журдена действительно обманули – он, как и любой другой человек, всегда говорил стихами.
– Может быть, ты прав. Я буду называть такой речевой сгусток плетенкой, потому что при обмене репликами внутри сгустка одновременно звучат слова всех собеседников. Так у Бестера говорят эсперы. Получается, если мы будем тренировать спонтанный речевой поток, мы хотя бы отчасти сможем представить себе, что такое телепатическая перцепция.
– Не нервничай. Все фигня, кроме пчел.
– Я не люблю мед.
– А я очень люблю. Ну что ж, попытайся. Наверное, это любопытно, но я не буду участвовать в этих твоих странных играх.
– Почему?
– Потому что я предпочитаю смысловую ясность.
– Ясность – это одна из форм полного тумана.
– Нет, по словам Бора, ясность – дополнительна истине.
– Я буду порождать речевые сгустки и исследовать их влияние на людей, рассматривать, как одни сгустки перетекают в другие, как они множатся, растут и гаснут.
– И это будут пузыри земли.
– Чужие слова?
– Это – Блок, который цитирует Шекспира.
– Ты всегда прячешься за цитатами, как за забором.
– Никогда не думал, что это плохо. Цитата есть цикада.
– Это уже цитатный маразм.
– Маразм крепчал по экспоненте на области своего определения.
– Бла-бла-бла…
– А не пошли бы вы на хер, любезнейший?
– Ну вот и поговорили.
Так начались Аркашины семинары.
47 …Все четверо в своих постелях.
– Нет, господа присяжные, с вами определенно нельзя говорить серьезно. Что за страсть такая? Ни слова без подначки!
– Ну почему же, мы вполне можем. О чем желаете беседовать? О телепатии? О телепортации? Или о графе Калиостро?