И последний пример, который я хочу привести, это постулаты Канта. Фактически он полностью согласен с тем, что любая система является включенной в метапространство. Но возникает вопрос: а возможно ли мышление как таковое, мышление о мире как о целом? Кант постулирует существование априорных синтетических суждений. Он, в частности, относит к ним представления о пространстве и времени. Эти суждения не имеют эмпирических обоснований, они предшествуют всякой эмпирике. Это – трансцендентальные формы познания. Именно они обеспечивают возможность строгого мышления об эмпирическом содержании восприятия. Здесь мы опять сталкиваемся с метапространством, только в данном случае оно не физическое, а логическое. Но без него познание невозможно – это точный аналог того ясного и очевидного, о котором писал Декарт, то есть божественного».
Вроде вывернулся. Скользкий он мой.
Светает. И время позднее. Автобусы уже пошли. Интересно, Аркаша-то собирается сегодня в универ? А я, пожалуй, прогуляю, посплю подольше. Пора домой. Да и дождь вроде кончился.
Я закрыл альбом и пошел в прихожую. Аполоныч спал сладко, как фавн. В Аркашиной комнате тоже было тихо. Я оделся, прикрыл дверь, спустился по лестнице, вышел на улицу. Нет, дождь никуда не делся. Мерзкий, мелкий, ноябрьский, а я, конечно, без зонтика.
Ну и пусть мир устроен красиво и оптимально, мне-то от этого легче, что ли? Вот сейчас вымокну весь, а потом меня автомобиль взбесившийся переедет. Гребите к прекрасному будущему по оптимальной кривой, но уже без меня. Но тогда к чему стремлюсь я? К чему стремится человек? Он стремится к смерти как к минимуму потенциальной энергии, причем по пути наибыстрейшего спуска. Нет ничего прекраснее смерти, не потому что она распад, а потому что конец. Совершенная рама, которая завершает творение. В ней нет ничего случайного.
54 …Я встретил Аркашу около лекционной аудитории 16–24. Он сидел на широченном мраморном подоконнике в глубокой задумчивости. Аркадий уже перебрался от Аполоныча в общагу. Срок его изгнания закончился, он торжественно вселился в ГЗ и получил подушку. Теперь он был полноценный житель зоны Б.
– Ну что, наговорились с Аполонычем?
– Ты к нему несправедлив. Он интересный мужик.
– А я и не спорю. Книжки интересные у него.
Аркаша достал из портфеля зеленый альбом.
– Бери, почитай.
– Это как же он разрешил тебе ее взять?
– Ее вернуть надо этому Дьяволу Оранжевых Вод. Он на физфаке аспирантствует. Вот Дима и попросил меня. Но это не срочно. Так что читай без спешки, неделя у тебя есть.
– Спасибо, я с удовольствием.
– Ну, удовольствие-то сомнительное.
– Почему же? Меня заинтересовало. Любопытные теории. Только я так и не понял, при чем тут конспирология.
– Это просто. Когда-то на Земле жила цивилизация кремниевых людей, и этот Майкл Сааведра как бы даже был с ними знаком.
– Все страньше и страньше. У тебя сейчас пара?
– Я бы лучше пива выпил. А то что-то чувствую себя несколько утомленным.
– Ты побольше с Димой общайся, вообще ноги протянешь. Впрочем, можно и по пиву, я как раз сегодня совершенно свободен.
Аркаша строго посмотрел на меня.
– А ты своей задачей, что, совсем не занимаешься?
– Занимаюсь, но так, слегонца.
– Вот-вот, не сделаешь ведь ни хера.
– Ни хера так ни хера. Только что-нибудь все равно сделаю. Но сейчас мне как-то все это несколько, как бы сказать помягче, осточертело.
– Тогда пошли.
– В «Тайвань»? У меня денег мало совсем.
– У меня есть совершенно лишний червонец.
– Выиграл?
– Я больше не пишу.
– Надо же, и ты, Брут, продался большевикам?
– Мне скучно стало. Просто скучно. Да и народ весь разбрелся. Кто серьезно ушел в го, кто в бридж-клубе штаны просиживает. Распалось преферансное братство. Ты-то тоже ведь не пишешь? Или развязал?
– Знаешь, если бы я мог поехать в Монте-Карло, то играл бы в рулетку. И всегда бы выигрывал. Понемногу, правда, зато надежно.
Аркадий улыбнулся.
– Ладно, пошли. Дорогой расскажешь, как это в рулетку играют и всегда выигрывают. Если не секрет, конечно.
– Какой секрет? Играть-то негде. Лучше ты мне расскажешь, как это Сааведра общался с кремниевыми людями.
Был солнечный день, такой редкий в ноябре. Светло и славно, хотя и подмораживало. Самое лучшее время – не праздник, а его предчувствие. Дальше все предсказуемо. И может быть, откровенно плохо. Но пока все хорошо. Только Аркаша меня немного беспокоил. Не переобщался ли он с Аполонычем? А то мама говорила, что шизофрения наводится. Мало ли.
Мы стояли в «Тайване» за столиком, а солнце заливало нашу любимую стекляшку. Пена задумчиво оседала.