Единственное, пожалуй, что несколько нарушало торжество распада, – пустое цинковое мусорное ведро, стоявшее посреди кухни. Оно было чисто вымыто.
Дима присел на табуретку. Тут же встал. Наполнил чайник. Поставил на газ. Закурил сигарету «Дымок», сделал две быстрые затяжки. Ткнул сигарету в переполненную окурками глубокую тарелку. Снова присел. Бросил на меня взгляд. Встал. Его как будто изнутри что-то толкало. Он совершал четкие выверенные движения, в них не было случайности, не было хаоса. В них была механическая повторяемость. Он не мог удержать себя на месте. Так ведет себя не человек, а марионетка. Только кукловод был не снаружи, а внутри. Дима пытался с чем-то совпасть. И не мог.
Он снова присел. Закрыл глаза и, кажется, на мгновение задремал. Но тут же очнулся и посмотрел на меня испуганно.
– Мне нельзя спать. Совсем. Нельзя.
– Да, выглядишь ты не лучшим образом.
– Они приходили, – прошептал Дима и показал указательным пальцем в пол.
– Соседи снизу?
Дима поморщился и ничего не ответил. Встал. Погасил газ под закипевшим чайником. Переставил чайник на стол. Взял в руки чашку и опять сел на табуретку.
– Они мне все объяснили. Сказали, что вернутся за мной.
– Дима, ты бы поспал. А когда Галя приедет?
– Не знаю. Не помню. Неважно. Ее они не тронут.
– Что, соседи «Скорую» вызывали?
Дима ничего не ответил. Теперь он не отрываясь смотрел в пол, как будто пытался что-то разглядеть прямо сквозь бетон.
– Но ничего, ничего. – В его голосе вдруг возникло странное торжество. – Ничего они не получат! Все сохраню! Все, что осталось, сохраню. Ничего не получат.
Я налил в нечистую чашку кипяток. Есть ли в доме заварка, спрашивать бессмысленно. Дима сидел на табуретке, едва заметно для глаза покачиваясь взад-вперед.
– Ничего не получат.
Я прихлебывал кипяток. Самое странное, что мы сидели молча. Такого не случалось никогда. Дима, вместо того чтобы развешивать у меня на ушах свои бесконечные и безначальные теории, сидел, прикрыв глаза. Руки сложены на коленях. Плечи опущены. Если взглянуть на него бегло – это была поза воплощенного покоя. И нужно присмотреться, чтобы почувствовать какое-то запредельное напряжение – в чуть подрагивающих ноздрях, или мгновенно дернувшемся уголке рта, или движении пальцев, как будто он хотел сжать кулак – и вдруг испугался, что кто-то заметит этот запрещенный жест, и раскрыл ладонь.
Кипяток остыл. Я подумал, что вообще-то мне пора валить, пока не случилось что-нибудь непредвиденное. Например, Дима вот посидит, посидит, а потом выльет на меня чайник кипятка, или табуреткой шарахнет, или изящным движением выкинет меня в окно – а здесь, как-никак, третий этаж, лететь прилично. Может, насмерть и не разобьешься, но все себе переломаешь – это точно.
А во время бреда, как я слышал, у человека, даже не очень крепкого физически, откуда-то берутся немереные силы – становится человек прямо геркулесом. Этот эффект описал Лев Толстой, который заметил, что мать может медведя задушить голыми руками, если она защищает ребенка. Когда она забывает о себе, все ее силы оказываются направленными вовне, а этих сил у человека очень много, но они законсервированы, потому что сосредоточены на самом человеке, на его самозащите. Так действует инстинкт самосохранения. А в бреду человек себя теряет – его нет и защищать нечего, вот он и метелит окружающих. Вообще я не то чтобы слаб здоровьем, но с такими мистическими силами могу и не справиться.
Дима почти очнулся и спросил:
– Как там Аркадий?
Это было тоже неожиданно. Дима вообще-то ничем, кроме себя, никогда не интересовался. Он, наверное, мог бы и про Аркадия спросить, но в каком-то другом контексте, более увязанном с ним самим. Я пожал плечами.
– Одинаково. Мы сейчас все одинаково. Дипломы, госы. Кончилась лафа. Пора о чем-то подумать более существенном.
Дима смотрел на меня. Нет, уже не на меня, а мимо.
– Я помог ему выстроить пространство идей. Он теперь тоже слишком чуткий. Он опасен. За ним тоже придут. Я виноват. Следовало быть аккуратнее.
– Димочка, а за мной не придут, часом? Я вас, болезных, так хорошо знаю. Может, чего от вас надышался?
Аполоныч болезненно скривился.
– Не беспокойся. И за тобой придут. Позже. Не сейчас.
– Вот спасибо, успокоил сироту.
И опять мы молчали. Я поставил чайник на газ. Согрел кипяток. Налил себе в чашку. И вообще вел себя по-хозяйски.