— Ну да, — лениво пожал плечами мальчишка. — У старика Пратке.
И он сплюнул вниз, на площадку второго этажа, под дверь указанного старика, возле которой образовалась уже небольшая лужица из его плевков.
Эриксон неодобрительно покачал головой и спустился на свой этаж. Хотел постучать в третий номер, но вместо этого зачем-то прижался ухом к двери — осторожно, тихонько, воровато — и стал слушать.
— Нет, так ничего не услышишь, — сказал сверху Йохан. — Слушать надо через замочную скважину.
Эриксон покраснел, застигнутый за своим предосудительным занятием — он уже напрочь забыл о присутствии этого мальчишки. Тем не менее, он опустил голову пониже и прижался ухом к щели замка.
Слышно ничего не было поначалу, зато он почувствовал лёгкий смрадный запах, исходящий из-за двери.
— Чем у него так воняет? — шёпотом обратился он к Йохану.
— Воняет, да, — кивнул мальчишка, не расслышав, наверное, вопроса.
Эриксон снова прислушался, весь буквально превратясь в слух, но ни единого раздельного звука не доносилось из квартиры сумасшедшего, а шёл только постоянный нестихающий ропот, будто там говорили одновременно полтора десятка человек.
А в следующую минуту его буквально отбросило от двери, потому что прямо в ухо ему, сквозь замочную скважину, дрожащий негодованием старческий голос произнёс:
— Я не позволю!
Эриксон отпрыгнул к своей квартире и уже хотел с позором скрыться в ней, навеки обесславив себя подслушиванием у чужой двери, и только уверенность, что безумный старик ничего не соображает в приличиях, давала ему слабую надежду сохранить доброе имя. Но прежде чем он нашёл в связке нужный ключ, дверь квартиры Пратке открылась и подрагивающий голос госпожи Бернике произнёс:
— Ну, что, господин Скуле, вы принесли деньги?
Эриксон-Скуле обернулся, выдавливая на губы улыбку. Она выползла и легла на губах жалкой бледной полоской, как выползает из тюбика зубная паста на подставленную щётку.
Мадам Бернике стояла в дверях, в домашнем халате и в чепце. За её плечом демонически сверкал очами старик Пратке, и весь его вид говорил, просто кричал: «Я не позволю!»
Из глубины квартиры действительно доносились несколько голосов, которые жарко обсуждали что-то, спорили и даже, похоже, ругались.
— Мы играем в карты, — ответила мадам Бернике его удивлённому взгляду. — Хотите составить партию, господин Скуле?
— Н-нет, благодарю вас, — выдавил растерянный Эриксон. — Я только хотел… хотел передать вам деньги. Я звонил к вам, как мы договорились, двумя короткими и одним длинным, но… никто не открыл, и тогда я…
— А кто бы мог вам открыть, если там никого нет? — перебила домовладелица.
— Не знаю, — растерялся Эриксон, словно уличённый в ещё одном неблаговидном поступке.
— Он звонил два раза, — сказал сверху Йохан.
— Благодарю, мой мальчик, — отозвалась госпожа Бернике, даже не подняв на мальчишку глаз. — Господин Скуле никогда не отличался особой вежливостью или терпением, — и добавила, обратясь уже к Эриксону: — Не так ли, господин Скуле?
Эриксон промямлил что-то нечленораздельное. Эта старуха подавляла его своей железной волей, своим холодным непроницаемым взглядом и ледяным тоном. Он всегда считал себя человеком не робкого десятка, но перед этой дамой и в теперешних обстоятельствах чувствовал себя юнцом, получающим выволочку от тиранши тётки, от которой зависит его будущее благосостояние, которое наступит однажды, в какой-то счастливый для него, и последний для тётки, день.
— Итак, что вы хотели? — спросила госпожа Бернике, словно уже напрочь забыв, о чём они говорили только что. — Если только подслушать у двери господина Пратке, то вам придётся довольствоваться тем, что вы уже услышали и скрыться от позора в своей квартире.
— Я… — промямлил Эриксон, пытаясь улыбнуться. — Я не хотел. Я принёс деньги. За квартиру.
— Ах, вы наконец-то соблаговолили принести деньги, — кивнула Бернике, и по губам её скользнула презрительная улыбка. — И что же вам мешает немедленно их мне передать, вместо того, чтобы торчать у двери и подслушивать?
Эриксон робко подступил к прямой и холодной как скала домовладелице и осторожно вручил ей деньги.
— Так вы не хотите составить нам компанию? — спросила Бернике, пересчитав купюры.
Эриксону показалось на миг, что из квартиры Пратке в гомоне голосов донёсся до него весёлый и разгорячённый спором голосок Линды, и он едва не согласился, но тут же осадил этот порыв, сказав себе, что Линды в квартире этого сумасшедшего, рядом с этой ледяной старухой, не может быть по определению.
— Благодарю вас, госпожа Бернике, — поклонился он. — Я бы с радостью, но никак не могу в данный момент. У меня дела. Да, дела, я должен дать урок одной… одной барышне. И уже почти опаздываю.