— Это я к тому, — пояснил Эриксон, — что — а вдруг я никакой не Якоб Скуле? А?
— Но вы же Якоб Скуле? — растерялся Хельш.
— В том-то и дело, что нет, — прошептал Эриксон.
— Вот что, — произнёс почтальон после повисшего на несколько минут удушливого молчания, — я, пожалуй, пойду, господин Скуле. У меня ещё целая улица. Вы распишитесь вот тут, — он открыл тетрадь, ткнул ручкой в нужное место.
— Подождите, подождите, господин Хельш, — засуетился Эриксон. — Вы же кофе ещё даже не пригубили… Подождите… Я, может быть, не так спросил… может быть, слишком прямолинейно, в лоб…
— Мне идти надо, — почтальон нетерпеливо постучал ручкой по тетради. — Распишитесь, будьте любезны.
— Не могу! — почти закричал Эриксон. — Я не Якоб Скуле. Понимаете вы? Я-не-Ску-ле, — произнёс он по слогам.
— А кто же? — перешёл почтальон на шёпот.
— Я… я Витлав Эриксон, инженер в компании «Норвиг Бильдверке».
— Это не моё дело, — покачал головой Хельш. — Будьте вы хоть королём Густавом, а я обязан доставить вам почту и получить с вас роспись. Распишитесь.
— Послушайте, — Эриксон отодвинул тетрадь, взял почтальона за руки, — послушайте, господин Хельш… одолжите мне ваш костюм. Буквально на час-два. Мне нужно выйти из дома, а там сидит эта Бегемотиха…
— Та-ак, — сурово протянул почтальон вырываясь. — Вот что, господин, как вы там себя назвали, давайте-ка исполним формальности, и я пойду. Ставьте подпись.
Он бросил на стол письма, ткнул пальцем в тетрадь и строго посмотрел на Эриксона.
— Да, — поник инженер. — Да, господин почтальон, как скажете. Видимо, вы тоже…
«Видимо, вы тоже состоите в этой шайке», — хотел сказать Эриксон, но вовремя остановился. Он торопливо поставил в нужном месте свою подпись и сел на табурет, закрыв лицо рукой.
— Вот и ладно, — кивнул Хельш, укладывая тетрадь в сумку. — И проветрите тут, господин Скуле, а то дышать у вас нечем. На том и спасибо-до-свидания.
И он протопал своими сапогами в прихожую. Хлопнула дверь.
Эриксон подскочил, метнулся следом. Тихонько приоткрыл дверь, на сантиметр, не более, и припал к образовавшейся щели ухом.
Разумеется, Эвард Хельш остановился возле Йохана, с которым, наверное, был в приятельских отношениях. Впрочем, Йохан, похоже, со всеми в этом доме состоял в приятельских отношениях. Между ними состоялся недолгий разговор с пересмешками. Эриксон, как ни напрягал слух, не слышал, о чём они говорили. И лишь последние фразы, сказанные громче, донеслись до него.
— Да он же чокнутый, этот Скуле, вы что не знали? — сказал Йохан.
— Да, да, — кивнул почтальон, — всегда замечал, что в голове у него мухи дохнут, но не думал, что…
Он не договорил, хлопнул Йохана по плечу и стал подниматься на третий этаж.
Так же осторожно прикрыв дверь, Эриксон вернулся на кухню и принялся пить кофе. Он опустошил свою кружку и взялся за почтальонову. Сначала осёкся, но вспомнив, что Хельш так и не успел пригубить из неё, отхлебнул.
Это было странно и невозможно, но в кружке почтальона совсем не чувствовался коньяк.
Эриксон сделал ещё глоток, погонял кофе во рту. Отхлебнул ещё. Да, совершенно определённо в кофе Хельша коньяку не было!
— Проклятье… — прошептал он, ощущая зябкую дрожь, пробежавшую по телу. — Так вот оно как, значит, да?.. Ах вы мерзавцы!.. Так вот оно что!
«Они не просто хотят свести меня с ума, — думал Эриксон, направляясь в туалет. — Они ещё и пичкают меня наркотиками. Может быть, я вовсе и не пьян был вчера. Да конечно, я в жизни не напивался до такого состояния. И голова с похмелья, я думаю, болит совсем по-другому… Ах, мерзавцы!»
В туалете он опустился перед унитазом на колени и торопливо сунул в рот два пальца. Целую минуту, наверное, елозил ими в горле, пытаясь вызвать рвотный рефлекс, но теперь, как назло, тошнота не приходила. А отравленный кофе между тем всасывался в организм из его пустого голодного желудка.
Наконец он почувствовал спасительные спазмы и изверг из себя чёрную, пахнущую плохим алкоголем, жижу. Долго сидел возле унитаза, отдуваясь и размышляя, как быть дальше, как спастись из расставленной западни, как сбежать из этого дома.
Потом тяжело поднялся, прошёл на кухню и влил в себя три стакана вонючей воды, в которую он добавил из чайника горячей, чтобы вода стала в итоге омерзительно тёплой. С отвращением заполнив этой жидкостью желудок, он снова проследовал в туалет и повторил упражнение с пальцами.
«Бороться, — думал он, отдуваясь, — я должен бороться. Если надо будет, я убью их всех».
Поднявшись, долго стоял перед зеркалом, вглядываясь в собственное лицо и пытаясь увидеть в нём хоть что-то незнакомое.