— Ну, тогда, когда он на Линду кинулся, помните?
«Идите вы все к чёрту! — прошептал Эриксон, отвернувшись от мальчишки. — Будь вы все прокляты, демоны!»
Краем глаза он заметил, что дверь соседней квартиры, номер два, приоткрылась. Видать, она не была закрыта, и когда они с Пратке боролись, толкнули её. В тёмную прихожую падал откуда-то изнутри слабый свет.
Эриксон знал уже всех жильцов дома, кроме тех, что занимали вторую и четвёртую квартиры. Он хотел уже тихонько прикрыть нечаянно открытую дверь, но в последний момент, движимый то ли растерянностью, то ли возбуждением схватки, поднялся и ступил в прихожую.
Планировка была точно такая же, как и у квартиры Якоба Скуле, за исключением того, что вместо двух узких окон в гостиной, куда он осторожно ступил, было одно широкое.
В комнате стоял душный полумрак, и ничего, кроме полумрака, в ней не было — ни единого предмета меблировки; и даже плафона на свисавшей с потолка лампочке не было. У окна, полузакрытого тяжёлыми шоколадного цвета портьерами, спиной к Эриксону сидел в инвалидной коляске человек. Он даже не шелохнулся, когда в густой и вязкой тишине комнаты прозвучали осторожные шаги, скрипнула половица. Затаив дыхание, Эриксон присмотрелся к сидящему, пытаясь определить, жив ли тот вообще.
— А-а, — внезапно произнёс человек, не поворачиваясь, — господин Скуле.
— Откуда вы знаете? — опешил Эриксон. — Вы же не видите меня.
— А у меня третий глаз в затылке.
Эриксон прищурился, присмотрелся и даже чуть наклонился вперёд, чтобы рассмотреть в полумраке комнаты затылок хозяина. Тот тихонько рассмеялся.
— Вы что, господин Скуле, и в самом деле подумали? — сказал он сквозь смех. — Просто вы не обратили внимания, а у меня на подоконнике стоит зеркало. Оно и есть мой третий глаз, хе-хе.
— У вас было не заперто, я…
— А у меня всегда не заперто, — хозяин развернулся на своей коляске, и Эриксон получил возможность рассмотреть его. — Что там за шум был на лестнице? Кажется, я слышал голос бедняги Пратке.
— У него был припадок, — кивнул Эриксон.
Сидящий в кресле человек был худ, немного бледен, остроносое некрасивое лицо его облагораживали аккуратная бородка с проседью и усы. В глазах читался спокойный проницательный ум, а на лице, когда он говорил, нельзя было прочитать ничего — оно хранило постоянное выражение задумчивой созерцательности. Было ему лет шестьдесят на вид, но может быть и меньше, если согласиться, что борода и усы немного старят мужчину.
Эриксон сразу почувствовал невольное расположение к этому человеку. Он чем-то неуловимо напоминал его отца — то ли спокойным мудрым взглядом, то ли тонкими руками с длинными пальцами и хорошо ухоженными ногтями.
— Припадок… — задумчиво повторил хозяин. — Вы били его…
— А? — вздрогнул Эриксон от выражения, каким была произнесена эта фраза. — Д-да… но… но я защищался. Он напал на меня и… Не знаю, что со мной случилось…
— Не надо его бить, господин Скуле, — не дослушал хозяин. — Вы же знаете, это не поможет. Ещё ни один душевно больной человек не излечился от побоев. Хорошо?
— Да, — кивнул Эриксон.
— Вот и ладно, — хозяин бесшумно подъехал поближе, остановился в шаге напротив. — Извините, что не предлагаю вам присесть, — развёл он руками, — но вы сами видите, что такое предложение не имело бы смысла. У меня остались только кровать и книги. Ах, да, ещё чайник на кухне и моё одиночество. Я, господин Скуле, живу отшельником и аскетом.
— Простите, что нарушил ваше уединение, — улыбнулся Эриксон.
— Напротив, я рад, что вы заглянули. Я ведь давно уже ни с кем практически не общаюсь. А с вами — так и вообще, кажется, ни разу не разговаривал.
— Ни разу, — подтвердил Эриксон.
— Ну вот, — кивнул его собеседник, — я и говорю. Кстати, вы, наверное, не знаете — меня зовут Габриэль Клоппеншульц. Философ на пенсии. Личность тёмная, — улыбнулся он, — и в этом доме совсем не такая известная, как вы или Пратке.
— Я?
— Ну конечно. Ваше имя часто на слуху. А что это у вас с головой? Это старина Пратке так приложился?
Эриксон смутился. Ему вдруг захотелось рассказать этому человеку всю правду о себе, настоящую правду о Витлаве Эриксоне. Но в последний момент он сдержал свой порыв — этот дом настолько давил на его психику, что подспудно он уже ни от одного из его обитателей не ждал ничего хорошего.
— Нет, — потрогал он шишку на лбу. — Это я встретился с неожиданным препятствием.
Бросив взгляд на улицу, он увидел окно в доме напротив, стоящем, кажется, в Жестяном переулке, буквально в двадцати метрах. Окно это было тускло освещено, и на фоне бледного света, падающего откуда-то из глубины комнаты, отчётливо просматривался силуэт. Пожилая дама, возраста, наверное, Клоппеншульца, неподвижно сидела в кресле у окна и смотрела на окно философа на пенсии.