— А он правда дурак? — усмехнулся Эриксон. — Вон, фру Бернике с ним в карты ходит играть.
— Да не с ним, а с детьми, — возразила Бегемотиха. — К нему дети приходят иногда. А она ж его любовница была, Янна, пока он не сбрендил.
— Вот как, — Эриксон покачал головой. Но по-настоящему удивиться почему-то не получилось.
— Она его и сейчас любит, дурака, — Винардсон с сожалением посмотрела на Пратке, который равнодушно ожидал команды, и кивнула головой: — Ну, давайте, с богом. Осторожно там. А ты, Макс, попробуй мне только заори!
— Я не позволю! — произнёс сумасшедший громким шёпотом. — Никому! Никому не позволю.
— Вот и ладно, — Бегемотиха погладила его по голове. — Шагайте.
Уже когда они отошли шагов на десять, и консьержка повернулась уходить, Эриксон окликнул её. Она повернулась.
— Я не Якоб Скуле, — сказал он, — понятно вам? И никогда больше так меня не называйте, я ненавижу эту фамилию.
Она махнула рукой и пошла к дому.
Пратке пыхтел позади и всё бормотал что-то себе под нос — наверное, своё вечное «Я не позволю». Эриксон с трудом находил в темноте дорогу и боялся проглядеть поворот на Фюлькевейен, который по словам Бегемотихи был узким и неприметным.
В какой-то момент сзади послышался шум, и Эриксон почувствовал, что труп стал тяжелей, что он не может сдвинуть его с места. Оглянувшись, увидел, что Пратке выпустил тело и стоит рядом, запыхавшись и встряхивая руками.
— Устал? — пробормотал инженер. — Ничего, Макс, ничего, осталось немного. Ну, давай, берись.
Но старик даже не слушал его. Тяжело дыша, он уселся на тело и принялся сосредоточенно глядеть в одну точку, не обращая никакого внимания на Эриксона.
— Макс, — позвал он, — ну пожалуйста, я прошу тебя, давай пойдём.
— Ты не Якоб Скуле, — неожиданно произнёс Пратке.
— Да, — выдохнул обмерший Эриксон, отпуская свёрток.
— Ты не Якоб Скуле, — повторил сумасшедший, переводя взгляд на Эриксона.
— Да, — кивнул он. — А ты знаешь, кто я?
— Знаю, — кивнул Пратке. — Я знаю, кто ты.
— Откуда? — Эриксон смотрел на старика, как если бы это был внезапно оживший труп, попросивший из покрывала, чтобы его развернули.
— Я не позволю! — почти заорал сумасшедший, отчего Эриксон даже присел, закрывая ладонями уши.
— Тише! — зашептал он. — Тише, идиот! Ты погубишь нас.
— Не позволю, — забормотал старик. — Не позволю. Ты не Якоб Скуле.
— Да, да, да, я не Якоб Скуле, только заткнись, — пробовал урезонить его Эриксон.
— Ты не Якоб Скуле, — твердил Пратке. — Ты ненавидишь эту фамилию.
— Тьфу ты! — до Эриксона наконец дошло, откуда чокнутый Макс взял эту фразу. — Хватит сидеть, вставай, идём. Идём, или я тебя изобью, ты понял?!
Пратке неохотно поднялся, взялся за свёрток.
— Ты не Якоб Скуле, — услышал Эриксон за спиной его пыхтение, когда они уже тронулись. — Я знаю, кто ты.
— Знаешь — скажи, — усмехнулся Эриксон, не сомневаясь, что старик просто повторяет всё, невзначай услышанное, или то, что втемяшилось в данный момент в его больную голову.
— Ты сумасшедший, — произнёс Пратке.
Эриксон рассмеялся так, что не мог идти дальше и даже выронил из рук свою часть ноши. Он остановился и долго хохотал, не обращая внимания на тёмный переулок Фюлькевейен, в который они вступили. Где-то прошаркали чьи-то шаги, или ему показалось, но он не мог сдерживать смех и хохотал так, что даже присел.
Отсмеявшись, повернулся и увидел, что Пратке рядом нет.
— Эй, — окликнул он, — Макс. Макс, ты где? Вернись, или я тебя убью.
Пратке, где бы он ни был, не отозвался.
Тогда Эриксон бросился назад, в Тиневейен и метался от дома к дому и звал, и уже на середине переулка поймал старика, который спокойно шагал назад, как он полагал, к дому, на самом деле двигаясь совсем в другую сторону.
Настигнув, Эриксон несколько раз ударил его по лицу, свалил и схватил за горло.
— Если ещё раз, сукин сын, ты двинешься без моего разрешения, или подашь голос, я убью тебя, — прошипел он. — Ты понял меня?
— Я не позволю, — был ему ответ. — Ты не Якоб Скуле.
В тайной надежде, что трупа они на месте не обнаружат, что он куда-нибудь делся, Эриксон потащил старика назад. Конечно, труп никуда не делся и всё так же вонял на весь переулок, дожидаясь их.
Рука Эриксона нащупала в кармане трусики Линды, так и лежавшие там с момента первого побега. Сдёрнув с носа маску, отшвырнув её, поднёс к лицу трусики и глубоко вдохнул их запах. Аромат Линдиного тела был уже неуловим, пахло только несвежим бельём; а ещё, кажется, вонь, пропитавшая всю квартиру, въелась и в ткань. Тогда он с неожиданной злостью скомкал и отбросил трусики и минуту бессмысленно смотрел на это белое пятно, беззащитное и такое одинокое в безлунной тьме. Толкнул Пратке к свёртку: «Берись!»