Теперь он заставил Макса идти впереди, командуя, куда нужно двигаться. Метров через тридцать Пратке выронил свёрток и уселся на него. Он тяжело дышал, по шуму, с которым работали его лёгкие, видно было, как он устал. Чёрт возьми! Так они никогда не доберутся до…
Ему послышалось, или впереди в самом деле разговаривали?
Весь обратившись в слух, Эриксон даже выступил вперёд, чтобы оставить старика, пыхтящего как кузнечный мех, за спиной.
Да, теперь он совершенно отчётливо расслышал. Только это был не разговор. Впереди, там где прижались к тротуару несколько автомобилей, доносились звуки рации. А присмотревшись, он различил и полицейскую мигалку на одной из машин.
Эриксон попятился, наступил на труп и, чертыхаясь, повалился на тротуар.
— Я не позволю! — поднимаясь, заорал Пратке, и голос его разнёсся по Фюлькевейен до самой, наверное, площади Густава Стрее. — Никому не позволю!
— Молчи, идиот! — зашипел Эриксон, замирая в надежде, что сумасшедшего не услышали.
Но его услышали. В пятидесяти метрах далее по переулку вспыхнули фары, выхватили из сумрака Пратке, как свечка торчащего с растопыренными руками над свёртком.
Закрываясь рукой от слепящего света, сумасшедший заорал с новой силой: «Я не позволю!»
Эриксон застонал, заскулил от безнадёжности своего положения и неминуемости чего-то очень нехорошего, на четвереньках отполз в тень ближайшего дома, поднялся и бросился бежать. Выскочил в Жестяной переулок и помчался, прижимаясь к домам, назад — в кровать, досыпать. Ведь весь этот ужас ему только снился. «Ну, усни ещё раз, — вспомнил он слова Линды. Закроешь дверь и проснёшься»… Да-да, сейчас он только сбегает закроет дверь, отрезав путь в реальность преследующему его кошмару, и — проснётся.
— Вставайте, господин учитель, — услышал он над собой тихий голос Магды Винардсон и почувствовал, как она теребит его за плечо.
Он резко сел в кровати, уставился на Макса Пратке, который прижался к стене и косил на него свой безумный глаз.
— Что это? — произнёс Эриксон. — Зачем он здесь?
В следующее мгновение ему подумалось, что они пришли убивать его, и он обежал взглядом комнату, ожидая увидеть все остальные действующие лица спектакля: Клоппеншульца, Линду, Йохана, почтальона, Циклопа и прочих, кто принимал в представлении участие.
Но была только встревоженная Бегемотиха, склонившаяся над ним, да безумный старик Пратке, прижавшийся к стене напротив кровати. Двух других мужчин, стоящих у двери, он узнал не сразу.
— Господин Якоб Скуле? — обратился к нему один из них.
— Да, — кивнул он, не понимая, — да, это я.
— Инспектор полиции Йорген Фергюссон. А это — мой помощник, Клай де Гюс.
— Вот как, — пробормотал Эриксон, глядя в окно, на Сёренсгаде, дома напротив и площадь Густава Стрее вдалеке, которую застилал туман раннего утра. Только-только светало. День обещал быть тёплым и солнечным. — Вот как, — повторил он. — Чем обязан, инспектор? — только теперь он заметил, что Макс Пратке держит руки за спиной, и когда старик немного повернулся, инженер увидел на его запястьях наручники.
— Вы должны одеться и следовать с нами в участок, господин Скуле.
— В участок? — он представил себе, как подскакивает с кровати, бросается к открытому окну и выпрыгивает на улицу. Наверняка ему удастся сбежать от этих неповоротливых туповатых полицейских, если только внизу не ждут ещё два-три человека. — Меня что, в чём-то обвиняют? — спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.
— В убийстве, господин Скуле, — отозвался инспектор Фергюссон, а его помощник достал из кармана наручники, обошёл кровать и замер у открытого окна. Как он догадался о мыслях Эриксона? — Вы обвиняетесь в убийстве.
— Я никого не убивал, — покачал головой Эриксон. — Я — жертва. Все эти люди, — он кивнул на Бегемотиху, на Пратке, — пытаются свести меня с ума и внушить мне, что это я убил Якоба Скуле, или кого там они лишили жизни.
— Вы обвиняетесь в убийстве господина Витлава Эриксона, — сказал инспектор.
13
У окна настырно жужжала муха. Может быть, она прилетела сюда за Эриксоном, который так и не переоделся в чистый костюм и продолжал, наверное, вонять. Во всяком случае, комиссар Йереми Вальхоф пошире открыл в кабинете окно и курил сигарету за сигаретой — наверняка, чтобы не чувствовать исходящий от Эриксона смрад.
Эриксону тоже предложили закурить, но ему совершенно не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось, даже жить. Его допрашивали всё утро, не давая ни есть, ни спать. И даже в туалет сопроводили только после того, как он заявил, что через минуту затопит кабинет. Потом ему дали отдохнуть не больше часа и снова привели на допрос.