Он робко остановился, ожидая ещё одной недоброй встречи.
2
Каково же было его удивление, когда на лестнице замаячил пёстро-разноцветный костюм, и он увидел красно-жёлтую улыбающуюся личину клоуна, который обрадованно махнул ему рукой.
Дальше произошло уж совсем невероятное.
Быстрыми шагами клоун приблизился к Эриксону и в одно мгновение повис у него на шее. Его разноцветное лицо приблизилось к лицу растерянного инженера, и Эриксон почувствовал на своих губах влажность поцелуя — странноватую смесь вкусов чужой незнакомой слюны и губной помады, к которым примешались ароматы косметики, краски и немного — пота. По вкусу помады и по той упругости, с которой его коснулась грудь клоуна, Эриксон догадался, что неожиданным дарителем поцелуя выступала женщина. Её язычок пробежался по губам Эриксона, по его зубам, а её руки держали его голову так уверенно, что сомнений не оставалось: он состоял с клоунессой в довольно близких отношениях.
— Куда ты собрался? — выдохнула она, оторвавшись от его губ. — Ты разве не ждёшь меня?
Он пытался рассмотреть её лицо под густым слоем краски, но это было почти невозможно. Впрочем, не оставалось никаких сомнений в том, что его внезапная любовница весьма миловидна, хотя, конечно, не красавица — с приятными чертами лица, большими и глубокими карими глазами, пышной чёрной шевелюрой, едва уместившейся под клоунской шапочкой, и упругой грудью.
Эриксон растерялся, не зная что отвечать и как вести себя, а клоунесса принялась с улыбкой оттирать пальчиком помаду с его губ.
— Эй, — позвала она, покончив с этим делом. — Якоб, ты что, правда не ждал меня? Ты хотел смыться?
«Якоб. Она назвала меня Якобом, — подумал Эриксон. — Якоб Скуле — ну и дела! Неужели они и вправду думают, что я соглашусь носить такое идиотское имя! Нет, кто бы вы ни были и какие бы цели ни преследовали, но вам не удастся заморочить мне голову».
Впрочем, поцелуй незнакомки был довольно вкусен, и Эриксон не стал бы торопиться выяснять с ней отношения, поэтому промямлил:
— Чёрт… Я совсем забыл.
— Что? — воскликнула она с показной суровостью. — Ты забыл?! Ты забыл, что я приду к тебе? И ты хотел смыться?
— Простите меня, милая… — он с тревогой сообразил, что ведь даже не знает её имени.
— Эй! — нахмурилась клоунесса. — Ты чего, а? Не хотел помахать мне в окно, когда я прыгала там, как счастливая собачка при виде хозяина. Забыл, что мы договорились на после парада. Теперь ещё и «простите, милая»… Может быть, ты…
Чьи-то шаркающие шаги приблизились от привратницкой. Видимо, потревоженная их голосами консьержка вышла посмотреть, кто там разговаривает на лестнице.
Эриксон действительно увидел бигуди, накрученные на голову женщины лет сорока с небольшим, в неряшливом, заношенном и поблекшем от многочисленных стирок халате, натужно охватившем её большое тело с тяжёлой грудью.
— А-а, господин Скуле, — произнесла она. — А это, наверное, милашка Линда?
— Здравствуйте, фру Винардсон, — улыбнулась «милашка Линда». — Да, это я.
— Ну-ну, — покривилась консьержка и строго сказала: — Ты не очень-то распоясывайся, голубушка. Чтобы не как прошлый раз.
— Хорошо, — смиренно произнесла Линда, а вся поза её говорила о признании какой-то вины, известной только ей да консьержке. Ну, пожалуй, ещё неизвестному Якобу Скуле, с которым все почему-то путали Эриксона.
— Как вы, господин Скуле? — продолжала между тем консьержка, обращаясь уже к нему. — Отошли после вчерашнего? Уж не знаю даже, как я умудрилась втащить вас наверх.
— Втащить меня? — опешил Эриксон. — Наверх?
— Да полно вам, — рассмеялась фру Винардсон, — не прикидывайтесь дурачком. Хотя, я, пожалуй, готова поверить, что вы ничего не помните — уж очень вы набрались давеча.
— Ах вот как! — воскликнула Линда и шутливо, но тем не менее чувствительно, дёрнула его за ухо. — Так ты вчера надрался, кутила ты этакий?
— Ещё как надрался, — подхватила консьержка. — На ногах не стоял. Пришлось взвалить его на спину и тащить на второй этаж — это мне-то, женщине, да в моём-то возрасте. А ещё в крови вся измазалась — вот, другой халат пришлось надеть нынче, домашний.
— В крови? — с тревогой в голосе воскликнула Линда и бросилась осматривать лицо Эриксона. Её грудь при этом соблазнительно прижималась к его груди. От неё пахло живой и подвижной молодостью, маскарадом и немного — похотью. — Ты дрался? Тебя поколотили? Где болит? Не молчи!
Эриксон и сам растерялся. Он понятия не имел, о какой крови говорила грузная консьержка.
— Да с ним-то всё в порядке, — успокоила фру Винардсон. — Я его в комнате сразу и осмотрела. Раздела до трусов, так что ни одной царапины не упустила бы. Только ни одной царапины у него и не было. Я тогда переодела его в домашнее, а грязную одежду отдала прачке.