В учительской подшучивали над неудачей. Хрисанф Игнатьевич, узнав об этом, небрежно бросил:
— Я же говорил, что никто не мешает доучиваться и переучиваться, но если сами не можете взяться за дело, так кто же виноват?
Дмитрий полюбил ребят, с которыми репетировал пьесу. В кругу их он забывал все на свете. С ними он молодел, заражался их непосредственностью, буйным веселым ощущением жизни. Он вспоминал свои годы учения в городском училище, безрадостную жизнь в дворницкой у дяди Миши и вместе с ребятами хотел наверстать упущенные потехи и мальчишеское удовольствие. В перерывы между сценами, они сговаривались бегать на лыжах, как только выпадет снег, кататься на коньках, сделать вылазку в деревню, взять шефство над сельской школой, лежавшей верстах в восьми и без конца работать и веселиться.
Дети, окружавшие Дмитрия были в большинстве из групп «Б». В группах «А» ему не удавалось наладить живой связи, особенно в старшей группе. Недружелюбие, замкнутость отталкивали его от учащихся. Однажды, выходя из аудитории, он услышал фразу, брошенную ему вдогонку: «мужичье приехало учить». Он узнал голос, принадлежавший толстому, упитанному ученику Вознесенскому, но не обернулся и ушел, как бы не расслышав слов.
Как-то раз, встретя предфабкома Ивана Григорьевича, Дмитрий поделился школьными впечатлениями. Иван Григорьевич уклончиво высказал свое мнение:
— Тебе больше знать по педагогической линии… но ребята выходят со знаниями.
Дмитрий приходил к выводу, что нельзя и думать о снятии Парыгина, о замене его педагогом-большевиком. Старые учителя трепетали и преклонялись перед Хрисанфом Игнатьевичем. О лучшем они не мечтали. Иногда казалось, что для подобострастников, подхалимов и трусов нужен был этот деспот. Перед ним они могли развернуть свои подхалимские таланты во всем блеске.
Жизнь школы шла однообразно, в строго заведенном порядке. Занятия начинались с девяти часов утра, заканчивались к трем. Учителя приходили без опозданий и уходили не задерживаясь. Учащиеся также редко опаздывали. При опоздании учащийся, в перемену, посылался к заведующему. Хрисанф Игнатьевич, ставил мальчика или девочку перед собой и, важно развалясь в кресле, начинал издалека. Спрашивал о родителях, их здоровьи, о получаемой зарплате, о семье. Постепенно переходил к ребенку, который не оправдывает надежд родителей, опаздывает на уроки, портит раз заведенный порядок, тревожит учителей и даже его заведующего.
— Я вот должен сейчас с тобой беседовать, уговорить тебя не делать больше этого, а у меня много дела, забот по школе. Ты понимаешь, сколько ты создал беспорядка. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо отвечал учащийся, еле сдерживая слезы.
— Смотри! — больше не опаздывать, не драться, не пропускать уроки!
— Не буду, — говорил сквозь слезы провинившийся.
Обыкновенно в таких случаях учительская хранила молчание. Раздавался только внушающий бархатный голос Хрисанфа Игнатьевича. Ученик в такой строгой обстановке трепетал, сжимался. Погладив по голове плачущего, заведующий отпускал его.
Как-то Дмитрий подошел к учительской в тот момент, когда оттуда выбежал только-что побывавший на исповеди у заведующего бойкий, шаловливый мальчуган из седьмой группы. Ребята ждали его у дверей учительской.
— Ну что, Сеня, получил накачку? — живо спросили вышедшего из дверей, как только тот показался.
— Подожди, и он нарвется. Чорт, — угрожающе ответил мальчуган, вытирая кулаком слезы.
Увидав Дмитрия, он невозмутимо поглядел ему в глаза.
Чувство неудовлетворенности в работе, неумение исправить недостатки сначала смутно, но потом все явственнее наполняли Дмитрия. Поддержки ни в ком не находил. Дни становились тяжелой ношей. Изводили язвительные замечания Парыгина, издевка Ермолаева, хихикание Татьянина, безгласность братьев Зайцевых. Дмитрий приходил домой усталый.
Поступившая на службу Серафима, без устали говорила о покупках, необходимых по ее убеждению, вещей. Денег не хватало.
ГЛАВА III
В Губоно школа считалась лучшей. Когда Дмитрию давали назначение, инспектор Соцвоса подчеркивал, что он как молодой учитель в этой школе может поучиться, поднять свою педагогическую квалификацию. В мнении Губоно Хрисанф Игнатьевич как методист и хозяйственник стоял очень высоко. Дмитрию хотелось говорить о непорядках в школе, поднять на ноги общественность. Но он сомневался в результатах, боясь оказаться в глупом положении. Честный парень, он страдал, метался, но к тому же иногда просто не хватало знаний. Дело не клеилось. Так он неделю ломал голову над умножением отрицательных чисел, пока ему не удалось в доступной для ребенка последовательности притти к простейшему согласованию прошедшего времени с отрицательным направлением. В методических указаниях было мало примеров по этому разделу математики. При неумелом подходе, преподаватель мог их «говорить» в три минуты и, взглянув на ребят, увидеть их с раскрытыми от непонимания и удивления ртами. Начинай сначала. И опять море поднятых рук: «Не понимаем». Дмитрий раза два уже бывал в таком положении, когда преподаватель выбивается из сил, нервничает, старается рассказать понятней, проще, интересней, вразумительней. А группа учащихся недоумевает, ждет, следит за учителем, готова сама все понять по первому слову. Но вопрос не дается, и класс начинает нервничать, суетиться; несмело, но потом все уверенней двигают табуретами, сначала исподтишка, но потом все громче и громче перекликаются. Бойкий, смышленный мальчуган с расширенными блестящими глазами, сидящий на передней парте, обычно не пропускающий ни одного слова учителя, уже шепчет соседке о сегодняшнем кино в Нардоме и сговаривается итти с ней. Промедли учитель еще мгновение, не исправь промах, поднимется такой галдеж, такой шум, который устранить можно разве только прикрикнув. Но нет силы прикрикнуть. И бледный растерявшийся учитель стоит и шепчет про себя: