Бирюков мотнул головой. Ермолаев обиделся.
— Подумаешь, какой трезвенник, — сказал он Дмитрию. — Я и на свои деньги устрою.
Другие учителя даже не спросили, куда торопится радостный от избытка чувств Синицын. — Уезжаешь — и хорошо: нам больше останется.
И верно, на место Синицына Хрисанф Игнатьевич не затребовал учителя из Губоно. Часы занятий Синицына были распределены между Ермолаевым, братьями Зайцевыми, Розой Исаевной и самим Парыгиным. Дмитрию не досталось ничего.
Но зато его выбрали в различные комиссии и представительства во всевозможных общественных организациях. Он охотно соглашался, но его бесило при этих выборах какое то злорадство учителей, в особенности Парыгина и Татьянина, когда они голосовали кандидатуры, стараясь во что бы ни стало провести его. Теперь у него была почти ежедневная работа с девяти утра до часу-двух ночи.
Около райрабпроса, ответственным секретарем которого был выдвиженец с фабрики, молодой рабочий, образовалось крепкое ядро просвещенцев. Об атмосфере во второй ступени знали, но секретарь неизменно твердил Дмитрию.
— Нельзя же сразу. Ну выбросим из школы, а кем заменим? Подожди вот, через год-два вольются новые кадры и тогда Хрисанфу Игнатьевичу скатертью дорожка.
На этом и заканчивались разговоры о второй ступени.
Дмитрий чувствовал себя хорошо среди новых своих знакомых, бывая на фабрике, в клубе, первой ступени, библиотеке.
Он много читал, старательно готовился к урокам, следил за отстающими ребятами, занимаясь с ними особо. Времени не хватало. Дорога была каждая минута.
На улице лили осенние дожди. Зима не торопилась. Снег таял, стояла грязь, слякоть. У Дмитрия не было теплой одежды, Серафима ворчала:
— Общественную работу ведешь. Лучше на вечерних курсах взял бы уроки, все на пальто заработал бы, — говорила она.
Но ему некогда было думать об этом. Иногда ему казалось, что силы начинают изменять ему. Как-то он пришел домой бледный.
— Что с тобой? — тревожилась Серафима.
— Устал, — касаясь ладонью головы, ответил Дмитрий.
— У тебя жар.
Она разыскала градусник и сунула ему под мышку. Дмитрий сидел на стуле осунувшийся.
— Тридцать девять и три. Ты с ума сошел, ходишь по улице, а у самого температура. Раздевайся и в постель.
Он послушно лег.
Ночью температура поднялась. Дмитрий лежал пластом.
— Ни разу не болел, — говорил он. — Болеть — прекрасно. Тело становится легким.
— Замолчи, Митя. Лежи не двигайся. — Серафима едва сдерживала слезы.
Дмитрий заметил навернувшиеся на глаза слезинки и обиделся.
— Думаешь, умру? — грубовато спросил он. — Ложись спать и не хнычь. Завтра встану здоровым.
Утром он не встал. Врач нашел грипп.
— Насморк…
Врач, повидимому, не охотник до шуток, заметил:
— Смертные случаи нередки.
Во время болезни его навещала только Луиза Карловна.
— Я не боюсь заразиться, — говорила она, — поправляя подушки и подавая ему лекарство.
Серафима, приходя со службы, несколько раз сталкивалась с Луизой Карловной. Ее посещения не нравились Серафиме. Она не хотела сознаться в ревности, но Дмитрий понимал ее состояние. Несмотря на беременность, Серафима была красива тяжелой, торжественной красотой. Дмитрий любовался ею, как будто и не видал ее, занятый вечно работой.
— Я рад, Серафима, что заболел. По крайней мере, досыта насмотрюсь на тебя. Ты сейчас прекрасна.
Она живо обернула лицо к нему и с сердцем сказала.
— Довольно смеяться, Дмитрий.
— Что ты? — удивился он. — Ревнуешь.
Серафима ничего не ответила и, повернувшись, вышла зачем-то на кухню.
А Дмитрий лежал и прислушивался, как к голове тихо подкатывает, и вот его то поднимает вверх, то пригнетает книзу.
Луиза Карловна передала замечание Парыгина о болезни Дмитрия:
«Вот они, молодые учителя. Покричат, себе и другим нервы испортят, и нет их в школе. То уедут, то заболеют… Мы старики и вывозим, как добрые лошади».
— Не ожидал я, что так скоро свалюсь, — ответил Дмитрий.
— Вы голодали, когда учились? — участливо спросила Луиза Карловна.
— Голодал? Какое голодал, просто по двое суток не ел.
— Да что вы?
— Что ж тут удивительного? В порядке вещей. Лет шесть жил в дворницкой у дядюшки, конечно, голодал. Четыре года на фронте, да четыре в институте. Вот и вся моя жизнь, как на ладони, — шутил он.
— Это ужасно! — воскликнула Луиза Карловна.
Через неделю Дмитрий встал. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя.
— Вот так грипп! — Он увидел в зеркале блестящие провалившиеся глубоко глаза, сухое, желтое лицо.