Занимался он вяло, был рассеян, мало подвижен и ходил согнувшись, чувствуя неудержимое желание лечь и не двигаться. Серафима советовала просить в амбулатории отпуск.
— Просить можно. Но амбулатория не будет для меня заводить новые порядки. Температура нормальная и делу конец. Все равно в два-три дня не поправишься.
В учительской посмеивался Ермолаев.
— Говорил я вам, климат здесь гнилой.
Дмитрий вяло улыбался. Хрисанф Игнатьевич ходил довольный. Он благодушно высказывался о своей системе работы.
— Спокойствие и выдержанность, прежде всего. Это дается подготовкой и честным отношением к делу.
Дмитрий же после болезни стал нервным, мнительным, тревожащимся по всякому пустяку.
Так, он целый день не мог забыть того, что расписываясь в получении зарплаты, он машинально написал слово пятьдесят с мягким знаком на конце, так, как по-деревенски его выговаривали, и, когда секретарь Раиса Павловна при всех заметила его ошибку, он смутился. Покраснел и встревожился, точно этим запятнал авторитет всех кончающих вузы. Хрисанф Игнатьевич злорадно и, как бы невзначай, бросил:
— Что называется, корова через ять…
Татьянин хихикнул. Роза Исаевна сокрушенно покачала головой.
— Ай, ай, Дмитрий Васильевич, как вы разсеяны.
Дмитрий оглядел всех испуганными глазами. Защищаться не было сил, да и ошибка была налицо и он признавал ее и терзался ею.
Дни давили его. Он мучительно хватался за больные, нывшие виски. В некоторых группах, в особенности в старших «А», падала дисциплина, его ребята не слушались. И тогда за спиной этих ребят Дмитрию чудилась направляющая рука Хрисанфа Игнатьевича.
Как-то после уроков в учительской он застал подлинный переполох. Хрисанф Игнатьевич возбужденно размахивал руками и о чем-то громко говорил, остальные качали головами в знак полнейшего согласия. Хрисанф Игнатьевич налетел на Дмитрия, как только тот появился в дверях:
— Дмитрий Васильевич, что вы наделали? — в паническом ужасе воскликнул Парыгин.
— Что? — пораженный его растерянным видом, спросил он.
— Да вы же сгубили целую группу. Как теперь исправите, — вздыхал Парыгин, мечась по учительской.
— Объясните, в чем дело? — попросил Дмитрий.
— Это вы посоветовали Кондакову просесть «Андрона Непутевого»? — остановясь, спросил Хрисанф Игнатьевич.
— Я. Что же из этого?
— Да разве вы не понимаете? Ведь это же огромнейший провал в воспитании ребенка, — сокрушался Парыгин.
— Ничего не понимаю.
Хрисанф Игнатьевич припрыгнул на месте.
— И он еще ничего не понимает. Вся группа твердит: «Петух свою бабу клюет, воробей свою бабу клюет». Это же безобразие. Неужели у вас нет чувства меры. Тринадцатилетний мальчишка читает сплошь порнографическую книгу. Знаете ли, чем это пахнет? Это возбуждает сексуальность детей, развивает всевозможные отклонения от нормы, открывает двери пороку. Целая группа вместе с Кондаковым захлебываясь, твердит: «Воробей бабу клюет, петух бабу клюет», вы понимаете, что в слове клюет, они подразумевают другое понятие, — бегал по учительской Хрисанф Игнатьевич, и жаловался, и ругался и разъяснял непоправимое событие.
Викентий Фомич поддержал Хрисанфа Игнатьевича.
— Да-с, видите ли, «Андрон Непутевый» исключительно проходится в старшем концентре. Как это вы оплошали?
Дмитрий ошалело глядел на окружающих. Он еле держался на ногах от общей слабости. Клонило ко сну. Было трудно отвечать на обвинения и нападки. Но Хрисанф Игнатьевич не унимался. Событие, по его словам, должно было всколыхнуть не только одну группу, а всю школу.
— Постойте, — с усилием произнес Дмитрий. — Я помню, меня спросили ребята, какие книги есть у Неверова, кроме «Ташкента — города хлебного»? Им очень понравилось это сочинение на уроках русского языка. Я указал им на «Марью-большевичку» и «Андрона Непутевого». Разве я нехорошо сделал?
— Он спрашивает! — возопил Хрисанф Игнатьевич.
На урок Дмитрий ушел с заболевшей головой. Он не верил Хрисанфу Игнатьевичу, раздувавшему историю с «Андроном Непутевым». Но его поразила и тревожила напористость врага.
Он дал ребятам самостоятельные работы и ходил по классу, напряженно думая о создавшемся положении в школе. После болезни, мелочи, не волновавшие его раньше, теперь больно ранили его. Кровь молотом стучала в висках.
Как то в конце декабря Дмитрий, придя из школы, сказал Серафиме:
— У меня в голове словно разорвались кровеносные сосуды. Точно молния разщепила сухое суковатое дерево.