— Ты устал, Дмитрий? — подошла к нему Серафима и наклонила его растрепанную голову к себе. — Сходи-ка в баню. Я тебе вскипячу молока, ты напьешься и сразу ляжешь спать. Хорошо?
Дмитрий пошел в баню. Раздевался он вяло, нехотя, словно стыдился своего несуразного, тощего после болезни, тела.
По коже пробегала неуловимая, лихорадочная дрожь. Мысли были бессвязны, туманны и, если его спросили бы, о чем он сейчас думает, он не ответил бы. Мозг был затоплен какой-то серой и нескончаемой мутью.
В парной его поразил, стоявший на полке, высокий красный с тугими мускулами человек. Стоя на полке, он бил себя распаренным веником, заворачивая за голову руки. Молча то наклоняясь, то выгибаясь, он хлестал веником, разбрызгивая вокруг себя быстрые, частые брызги воды.
Изредка он крякал и просил поддать пару. Дмитрий в немом восхищении, опустив к ноге царапающий железный таз, уставился на великана. Так и стоял он.
Тот кончил париться, сбежал на пол и, встретясь глазами с онемелым, трясущимся в лихорадке Дмитрием, грубовато спросил:
— Париться хочешь? — И подал Дмитрию ароматный зеленый веник.
Кто-то позади насмешливо бросил:
— Интеллигент жидконогий. Чего на дороге топчешься?
— Я — интеллигент? — зло выкрикнул Дмитрий и почувствовал в груди слабое, издерганное сердце.
Дмитрий тихо полез на верхнюю полку и лег, задрав кверху ноги. Сначала было холодно. Но скоро по телу разлилась невыразимая теплота и легкость. Он уже не стеснялся своего беспомощного, вялого тела. Он весь наливался и горел от прилива жаркой крови.
— Эй, ну что ж ты? Веником-то! — окликнул его красный великан и плеснул целый таз воды в зияющее горло каменки.
Сухой, острый пар жгуче пронизывая тело, ринулся на полку.
— Валяй!
Дмитрий взмахнул веником и опустил его на спину. Голова кружилась, мутные круги плыли перед глазами, мозг застилал горячий, сухой пар. Стены парной качнулись и поплыли в туман.
Очнулся Дмитрий уже в санатории. Через месяц врач обнадеживал Дмитрия:
— Умственное перенапряжение. Пройдет… Время сделает свое.
ГЛАВА IV
Февральским вечером Дмитрий Сетов вышел из вагона пригородного поезда. Он возвращался домой из санатория для нервно-больных, где пробыл два месяца. До фабрики по разбитой рыхлой дороге надо было ехать километров пять. Он нанял извозчика. Лошадь бежала ровно и быстро.
В драповом пальто Дмитрий мерз. Но мороз не мешал ему радоваться звездному простору, лунным искрам по снегу в полях, огням приближающейся фабрики. Он с неудовольствием поежился, когда кто-то с обогнавших саней прокричал почти в лицо:
— Эх, мила-ай…
И сани, вынырнув из сугроба, понеслись вперед, наполняя ночь уханием и свистом.
Дмитрий замкнулся в себя и уже не восторгался ни звездами, ни лунным простором. Такая ночь, а кто-то свищет, кто-то оскорбляет это молчанье. Съежившись, Дмитрий откинулся на задок саней. Возница ехал молча, не стараясь разговаривать с ним, веселить седока. Дмитрию понравилась его манера старательно и спокойно править лошадью.
В пути от санатории до губернского города и до станции, где ему нужно было сходить, Дмитрий чувствовал себя неспокойно. Хотя врач и выписал его, находя, что он уже здоров, но Дмитрий знал, что опять те же мысли, что и перед болезнью, заполонили его. И всю дорогу он страдал. Оставалось километра два пути, как звезды, станционные огни заволокло белой пеленой; повалил влажный февральский снег, и они ехали в белесоватом крутящемся тумане.
Когда уже проехали фабрику, и до дома оставалось не больше километра, Дмитрий остановил возницу, слез с саней и расплатился. Уже и дороги не было видно и нудно было итти по колена в снегу. Дмитрий скоро устал и сел на чемодан посреди улицы. Кругом стояла нерушимая тишина. Казалось, был слышен шорох падающего снега. Чернели силуэты домов, кое-где мерцали светлые точки окон, желтели огни фонарей. Людей на улице не было. Дмитрий ловил руками снежинки, они таяли у него на ладонях. Тепловатая вода скользила за рукава. Он поднялся неповоротливый и вялый, достал папиросы, спички. Два месяца, которые он провел в санатории, он не курил и только сегодня на свободе купил папиросы, но забыл о них. Привычно, точно и не было перерыва, он быстро зажег в кулаке спичку и закурил. От первой же затяжки голова его, затуманенная и легкая, закачалась и поплыла. Докучливые мысли куда-то ушли далеко. Перед ним встало обыкновенное, простое и незадумчивое: жена, ожидающая его, и школа, в которой он завтра будет работать. Как просто. Только надо войти в жизнь уверенно и просто, главное — просто. Притти к жене, обнять ее и заговорить с ней о повседневном, сесть за стол, разобрать книги и просмотреть то, что он будет завтра рассказывать ребятам в школе.