Комната, рядом с буфетом, — читальня предназначалась для продажи пива. Здесь декоративные цвета были однообразней — преобладал желтый и зеленый. Крупными буквами по стенам было написано: «Пиво», «Hala» и «Bier». Татьянин уверял, что пивная декорирована в английском стиле.
Получив билеты, Дмитрий повернул к выходу.
У дверей он столкнулся с предфабкома.
— Ну сегодня вся публика будет из-за «китайской стены». «Китайской стеной» назывался в поселке большой забор, отделявший с давних времен дома для администрации от рабочих кварталов.
— Недаром в «китайском стиле» украсили зал — ответил Дмитрий.
— Чорта с два разберешь стиль. Пестро, непонятно… А все же, видать, школа получит кое-что с этого вечера, — заметил Иван Григорьевич.
Дома Дмитрий застал Серафиму, занятую приготовлениями. Он побоялся сказать что-либо по этому поводу. Самому ему даже не хотелось почистить ботинок.
Большой живот Серафимы — она была давно беременна — кругло выпирал из под шелкового гладкого платья. При ее спокойной осанке она походила на торжественно шествующую, гордо несущую новую жизнь в себе, римскую матрону.
На улице Серафима, поддерживаемая Дмитрием, споткнулась.
— Ты, не умеешь даже взять под руку.
Всю дорогу она молчала. В Нардом они пришли, когда все уже были в сборе.
Дмитрий некстати декламировал:
«Тут был однако цвет столицы, бонтон и моды образцы, неподражаемые лица, неповторимые глупцы».
— Ты просто скучен, — с ожесточением ответила Серафима.
«С своей супругою дородной приехал толстый Пустяков», — не унимался Дмитрий.
— К тому же ты еще глуп, — Серафима капризно отстранила Дмитрия и подошла к группе знакомых, пестро разодетых женщин. Женщина-врач — в нелепо пунцовом платке, бросилась навстречу Серафиме.
— Ах милая, вы все еще среди нас. Да? Представляю, какой у вас будет прекрасный ребенок. Только поменьше волнуйтесь.
Дмитрий неловко осклабился и юркнул в курилку. Там он встретил предфабкома, тоже приодетого, и так же как Дмитрий, смущенно жавшегося к стенке.
— Видал? — спросил коротко Дмитрий.
— Никак не пойму, откуда это у нас в поселке, на фабрике набрался такой народ?
— А разве фабрика мала? — смеясь спросил Дмитрий.
— Пять тысяч рабочих, — простодушно заметил Иван Григорьевич.
— Ну вот. На каждого рабочего клади полмещанина из-за «китайской стены», сколько выйдет?
— Ну больше не получат они Нардома, — ожесточенно ответил предфабкома.
К нему подошло несколько рабочих. Предфабкома весело похлопал одного по плечу.
— Хоть ты и в новой паре, а сегодня дурнем здесь выглядишь. Пойдемте-ка пиво пить.
Дмитрий вместе с ними вошел в комнату, выдержанную, по уверению Татьянина, в английском стиле.
Там уже сидел благодушно тянувший пиво Ермолаев.
— А, живая душа на костылях! — закричал он видя Дмитрия. — Присаживайся, заказывай на трех языках. Ольга Яковлевна, Дмитрию Васильевичу полдюжины бира и порцию горошка.
Ольга Яковлевна живо и мило поставила на столик требуемое. Дмитрию ничего не оставалось другого, как сесть.
— Четыре с полтиной, — обворожительно улыбаясь, сказала Ольга Яковлевна Дмитрию.
— В пользу школы, друг, — заметил Ермолаев. Дорого, но зато в придачу розовая улыбка Ольги Яковлевны. Превосходно. — И Ермолаев небрежным жестом опрокинул бутылку горлышком в кружку, вспенивая пиво.
— Не нравится мне все это, — уныло обронил Дмитрий.
Еле передвигая ноги, к ним силился подойти Павел Павлович.
— Вот и он, — увидев его, закричал Ермолаев.
— Ну, ну, ну… — подзывал он Павла Павловича, — топ, топ, одной половиночкой.
Павел Павлович набрался духа и по прямой линии налетел на сидевших. Ермолаев ловко подхватил его под руки и усадил рядом.
— А я… уже, — только и сообщил Павел Павлович и потянулся за стаканом.
— Нравоучительно, — ответил в тон Ермолаев.
Дмитрий встал из за стола.
— Что вы?
— Чай за женой надо поухаживать?
— А она… у него… того… — пьяно мигая, бормотал Павел Павлович. И пояснил широким жестом.
— Ну ты и нагрузился, милый.
Уже было два звонка, но публика гуляла в фойэ и не спешила занимать места. Все хотели протянуть этот вечер как можно дольше.
Мимо Дмитрия прошли с женами — учительницами, братья Зайцевы. За ними гурьбой: Серафима, оживленная, сияющая женщина-врач в пунцовом платье, еще несколько незнакомых Дмитрию франтих. Между ними важно шествовал Хрисанф Игнатьевич Парыгин. Его пушистые усы сердито шевелились, когда он, проходя мимо, поклонился Дмитрию. Серафима была счастлива.