Дмитрий еле высидел вечер. В нем все клокотало, напоминало о близости нервного припадка. Среди оглушительных аплодисментов, напрягая силы, он старался быть спокойным.
Ему не хотелось смущать Серафиму, увлеченную, раскрасневшуюся. Сидя рядом с ней, он старался не нарушать ее восторга. Серафима, давно не слышавшая музыки, восторженно аплодировала игравшему на виолончели меланхолическому, вялому агроному, хоть Дмитрию игра показалась скучной и неумелой. Агронома сменила жена инженера, Это была особа с тонкими икрами и необычайно толстыми ляжками: когда она вставала на носочки туфелек и улыбалась, казалось, что ноги ее переломятся в коленях. Руки ее соломинками трепыхались над сборами балетного костюма, она резво носила по сцене толстое тело, улыбалась накрашенным ртом и что-то щебетала о ласточках и весне.
Высокая, красивая женщина сильным голосом великолепно спела разудалую песню, заканчивающуюся призывом «забыть тоску и горе».
Были частушки, хоровое пение, разыгран фарс в одном действии.
И в заключение была показана живая картина. На отвесном высоком утесе, у подножья которого собралась разноплеменная толпа, белая с распущенными волосами женщина продекламировала о том, что надо крепче и выше держать красное знамя. После этого самодовольный, улыбающийся, конферансье — бухгалтер из фабричной конторы, с низким поклоном объявил об окончании концерта и пригласил почтеннейшую публику в фойэ, где под духовой оркестр должны были начаться танцы.
Возвращаясь домой, Серафима без устали говорила о восхитительном вечере. Но поэтический восторг не помешал ей лишний раз упрекнуть мужа за то, что он поделился уроками с Оленевым.
— Хрисанф Игнатьевич недоволен тобой, — ворчала Серафима.
— Знаю.
— С самого приезда ты захотел все изменить, а что случилось?
— С ума сошел, — ответил Дмитрий.
— И вновь сойдешь, — жестко оборвала Серафима.
— Ну теперь не страшно. Нас двое — я и Оленев.
— Оленев? — удивилась Серафима. — А ты видел, как за ним увивались дамы?
— Дело не в дамах. Дело в том, что он так же, как я, понимает, что наша школа находится в ненормальных условиях.
Серафима надулась и больше не сказала ни одного слова.
ГЛАВА VI
На другой день, после вечера в Нардоме, Дмитрий разыскал комнату, в которую хозяева пускали и с ребенком. Новый дом находился все в том же ряду кооперативных домов, построенных вдоль железнодорожной ветки, соединявшей фабрику с Северной железной дорогой. В новой квартире было сыро и к тому же в широкие щели пола неимоверно дуло. Серафиме не нравились и комната и хозяева. Но делать было нечего. Искать другое помещение было бесполезно. Пришлось согласиться.
Они переехали вечером. Дмитрий вез на санках жалкий скарб, узлы с книгами. Чтобы отгородиться от хозяев — комната к тому же была проходная — Серафима протянула от стены к стене проволоку и повесила цветную ситцевую занавеску. Дети хозяев беспрерывно заглядывали за занавеску, их занимала жизнь новых жильцов. Кровати у них не было, пришлось воспользоваться, наскоро сделанными, козлами и разостлать на них доски. Неуклюжее ложе заняло половину комнаты. Хозяйка, толстая, откормленная с серыми злыми глазами, презрительно поджав губы, следила за тем, как Дмитрий и Серафима устраивались в своем углу.
Серафима с трудом уснула в эту ночь. Из хозяйской комнаты, из-за ситцевой занавески долетал несмолкаемый злобный шопот. Хозяйка делилась с мужем впечатлениями дня.
— Это они о нас шепчутся, — раздраженно заметила Серафима.
— Ну и пусть.
— Если бы мы привезли комод, дюжину венских стульев, да два кованных железом, полных скарба, сундука, эти люди оставили бы нас в покое.
— Здорово, Серафима, — похвалил Дмитрий.
Серафима привстала, казалось, она готова была обрушить на Дмитрия поток укоризны за разочарования и обиды целой жизни. И наконец она разрыдалась, дрожа всем телом, бессильная заглушить вырывающиеся стоны.
В спальне хозяев прекратилось шушукание. Но когда Серафима умолкла, шопот возобновился с удвоенной силой.
В эти дни Дмитрий заметил, что утерял твердо намеченный метод преподавания. Как-то спросил он об этом Ермолаева.