Потом сиделка вынесла Дмитрию узел с платьем Серафимы.
Она выглянула из дверей уже одетая в зеленоватый, потертый, короткий халат. На ногах у нее были стоптанные старые туфли. Дмитрию стало жаль Серафиму до боли. Хотелось помочь. Он неуверенно шагнул к ней. Серафима улыбнулась. Но сиделка остановила.
— Идите, идите… Вам больше здесь нечего делать.
— Итти? — спросил Дмитрий Серафиму.
— Ну конечно, — засмеялась она. И снова показалась Дмитрию чужой и далекой.
— Постой, — остановила Серафима словно догадываясь о его переживаниях. — Сейчас придет акушерка и осмотрит меня. Подожди там в коридоре.
Она скрылась за дверью вместе с сиделкой.
Дмитрий остался один в подавляющей тишине. Крики женщины неожиданно стихли. На смену им пришла суета нескольких человек. И вдруг испуганно и громко, точно защищаясь на жизнь и смерть, тишину расколол голос новорожденного. Мимо Дмитрия по коридору прошла сиделка вместе с другой женщиной, — повидимому, акушеркой; они вошли в комнату, где оставалась Серафима. Дмитрий отвернулся, чувствуя, что сейчас он выглядит необыкновенно глупо. Спустя несколько минут акушерка вышла.
— Все благополучно, — сказала она — роды начнутся часа через два.
— Через два часа? — спросил Дмитрий, точно в этом было что-то влияющее на ход родов. Слова с трудом доходили до его дознания.
— Сухариков кондитерских не забудьте принести, — сказала акушерка и, распрощавшись с Дмитрием, пошла к Серафиме.
Больше нечего было делать. Дмитрий собрал в узел вещи и вышел на крыльцо.
Кругом было по прежнему пустынно; уныло чернели постройки. Ветер доносил несмолкаемый шум фабрики. Где-то далеко лаяла собака.
Увидав из кухни Дмитрия, проходившего с узлом вещей в свою комнату, хозяйка насторожилась, в ожидании новостей. Однако, он прошел, не сказав ни слова. Тогда, не вытерпев, она осторожно, ступая на цыпочках, оттянула занавеску, перегораживающую комнату, и заглянула к Дмитрию.
— Серафима Андреевна там? — многозначительно спросила она, и ушла в свою комнату поделиться новостями с мужем. Слышно было как дети громко переспрашивали мать:
— Что маленький родился?
Дмитрия поражала неведомо откуда нахлынувшая пустота. Ни мыслей, ни переживаний. Недоставало Серафимы? Нет не то. Плохая обстановка кругом? Живал и хуже. Так что же? Дмитрий присел к столу и жадно закурил. За окном падал снег. Одиночество становилось нестерпимым. Серела стена коровника. Дмитрий оделся и вышел на улицу. Хотя и торопиться некуда было, но шел он быстро. Проходя мимо старой квартиры, где теперь жил Оленев, он остановился. Оленев сидел за столом над книгой. В позе его Дмитрий увидел ничем ненарушимое спокойствие. Мимолетное чувство зависти овладело им. Незаметно для себя он дошел до родильного дома. Постояв несколько минут в совершенной тишине, Дмитрий решил свернуть на Советский проспект. Здесь было много гуляющих, много света. Среди улицы шумной кампанией бежали лыжники. Передний быстро и легко приседал, могуче отталкиваясь палками. За ним, догоняя, поспевали другие. Дмитрий завернул в Нардом, прошел в библиотеку, разыскал свободное место и взял газету. В передовой говорилось об урожае, о колхозах, о необходимости поднять выход товарного хлеба.
Прочитав газету до подписи редактора, он вспомнил, что сегодня в восемь заседание школьного совета.
Открывая собрание, Парыгин обвел взглядом присутствующих и спросил:
— На лицо все?
Раиса Павловна, вслед за Парыгиным оглядела сидевших в комнате и, наклонившись к столу, ответила:
— Все.
— Заседание школьного совета считаю открытым, — объявил Хрисанф Игнатьевич.
Толстый Ермолаев без устали шевелился на месте, точно стул под ним был особенно жестким.
Бесстрастно молчал Оленев. Братья Зайцевы, сидевшие друг против друга, вынули по блокноту и в тоже мгновение застыли с карандашом в руках, сосредоточенно прислушиваясь, что скажет заведующий. Роза Исаевна замерла в тихом смирении, готовая в любой момент согласиться с Парыгиным. Татьянин, изящно изогнув голову, словно священнодействуя, чертил на бумаге сложнейший рисунок. Луиза Карловна, сидя у печки, вдали от стола, нахмуренная, пыталась изобразить недовольство окружающих. Всем своим видом она говорила: «наш зав грубиян, деспот, не ценит людей и хотя все перед ним трепещут, но я… не боюсь его, не боюсь, не боюсь»… И только один Павел Павлович, как всегда безучастно, приготовился слушать, думая вероятно всего скорее об оставшейся водке в графине, — хватит или нет на похмелье, когда он придет домой с заседания.