Представитель комсода, деловито нахмурясь, углубился в рассмотрение бумаг, принесенных им с собой для доклада. Леня Рыжаков кипел от нетерпения, готовый дать бой заву.
Кроме педагогов на собрании присутствовали: представитель от родителей, рабочий, и шустрая Зоя Подъельных, представительница от учащихся, шаловливо шептавшаяся с соседом, не замечая сосредоточенности присутствующих. Хрисанф Игнатьевич торжественно объявил:
— Повестка дня следующая: первое — о смотре школы; второе — распределение средств, полученных от комсода и третье — разное. Какие-либо дополнения или изменения есть? — и не глядя ни на кого, с чувством превосходства над окружающими, иронически улыбаясь добавил.
— По первому вопросу слово для доклада имеет представитель комсомола, товарищ Кряквин.
Братья Зайцевы изподтишка, недоверчиво взглянули на комсомольца. Татьянин начал рисовать еще прилежнее…
Кряквин, чувствуя окружающее недружелюбие, взял сразу уверенный и решительный тон.
— Товарищи, по примеру других районов и наш райком комсомола, решил произвести смотр здешней школы II ступени. Задачи этого смотра следующие…
Заглядывая в листок бумаги, он начал излагать собранию цель предстоящего смотра. По мере того, как он говорил, речь его текла все ровнее. Вероятно, он обстоятельно приготовился к докладу среди учителей.
Когда Кряквин дошел до методов работы, Ермолаев, шумно задвигался на месте. Иннокентий Фомич переглянулся с Викентием Фомичем, а Татьянин небрежно заиграл карандашиком в руке. У всех на лицах выразилось единодушное недоумение: — «разве комсомолец может понимать что-нибудь в методах?..».
Кряквин продолжал:
— Товарищи, мы не входим в сложные детали педагогики. Мы недостаточно к этому подготовлены, но мы настойчиво будем бороться хотя бы на первый раз против задаваний на дом. Мы не знаем как нужно преподавать, чтобы избежать домашней работы, но ни в коем случае не позволим чтобы ребята сидели по четыре-пять часов дома за учебниками, а чаще всего за переписыванием с грязновой тетради на чистовую. Ребята должны заниматься умственным трудом 5—6 часов в сутки, максимум 7, а они занимаются 10—12 часов. Это недопустимо. В школе 5—6 часов, в кружках 2—3 часа, да еще дома 4—5 часов. Надо поставить преподавание таким образом, чтоб ребята усваивали знания только в классе.
Кряквин еще долго говорил о различных непорядках школы, старательно избегая задевать личности. Заметно было, что Кряквин от ребят знал кое-что и о Парыгине, и о Ермолаеве, который на уроках, говоря о современности, систематически дискредитировал каждое новое начинание так, что у ребят создавалось несерьезное, а иногда и насмешливое отношение к действительности; знал, вероятно, и о причинах ухода нынешней осенью молодого учителя-географа. Кончил он среди общего настороженного молчания.
— Кто имеет вопросы? — спросил Хрисанф Игнатьевич.
Осторожненько, придвигаясь к Кряквину, первый вопрос об организационной стороне дела задал Иннокентий Фомич. Потом усмехнувшись всезнающей улыбкой, спросил об организации смотра Татьянин. На лице его была крепкая уверенность, что Кряквину не справиться с делом, а преподаватели, по его твердому убеждению, не помогут.
— Мы ждем, товарищи, помощи от вас, — ответил Кряквин на одно из замечаний.
По докладу, с записной книжкой в руках, придвинувшись со стулом к столу, начал говорить Ермолаев…
После собрания Дмитрий вышел с Луизой Карловной.
— Пожалуйста, идемте со мной.
Та удивленно посмотрела на него.
— Я вам объясню все, — сказал Дмитрий.
Снег перестал сыпать. Ночь была темная, глубоко запорошило тропинки. Луиза Карловна бросала в Дмитрия комками снега.
— Ну, верный муж, — хохотала она.
Когда они дошли до родильного дома, Дмитрий остановил Луизу Карловну.
— Будьте добры, зайдите сюда, — указал он на крыльцо. — Вы, вероятно, знаете служащих, а то мне ночью неудобно.
— Зачем? — удивилась та.
— У меня там жена.
Оставив Дмитрия, Луиза Карловна стала стучать в двери.
— Кто? — послышалось изнутри дома.
— Вера Павловна, это вы? — узнав по голосу, ответила Луиза Карловна.
— Да, — откликнулась акушерка и открыла дверь.
— Скажите, как Сетова, жена учителя?
Сердце у Дмитрия забилось. Было очень тихо, только далеко на фабрике шумел выпускаемый пар. Дмитрий услышал простую, заученную фразу акушерки:
— Благополучно, дочь.
Утром он стоял около Серафимы, похудевшей и бледной, лежавшей неподвижно. Рядом на кроватке спало сморщенное, со старушечьим лицом, маленькое неподвижное существо. Дмитрий с удивлением смотрел и на осунувшуюся Серафиму и на это, казавшееся нахмуренным, умное старческое лицо ребенка.