— Мне нужно знать, как учатся мои ученики, — твердила она.
— Я еще проверю, подумаю, — устало говорил Дмитрий.
— Но ведь вы уже два триместра занимались, — наверное знаете учеников?
— Нет, не знаю.
Роза Исаевна качала головой и подходила со списком к следующим преподавателям.
Луиза Карловна нервно раздражалась, говоря о необходимости ставить зачеты, как можно тверже.
— Надо раз навсегда сказать ученикам, что мы ставим удовлетворительно только тогда, когда они действительно проработали.
Ермолаев, садясь за список, выставлял зачеты со смешком, напоминая о «невозвратном далеком», когда были тончайшие градации определения способностей — от единицы и до пятка, с плюсами, с двумя плюсами, минусами, с двумя минусами.
— А у нас в гимназии инспектор по латыни еще и с тремя минусами ставил. Пятнадцать, двадцать градаций! А то «пу», «пну», «непну» — чортова перечница, — ворчал он.
На школьном совете, когда стали зачитывать отметки, выяснилось, что Дмитрий и Луиза Карловна поставили, больше всех неудовлетворительных зачетов.
Луиза Карловна, задыхаясь, кричала о том, что она не может, не имеет никакого права выставлять хорошие отметки, когда ученики ничего не знают.
— Слово по этому вопросу предоставляется представителю от родителей тов. Воропанову.
Воропанов, путаясь, рассказал о том, что его дети, приходя из класса, каждый день жалуются на немку.
— Она кричит на детей, топает ногами, тогда как другие учителя обращаются с ребятами вежливо. Наши — дети рабочих, а потому кричать на них не полагается — заключил он.
— Товарищи! — не утерпев, крикнул Дмитрий, не взяв слова у председателя.
— Дмитрий Васильевич, — сразу становясь злым, остановил его Хрисанф Игнатьевич. — Я не даю вам слова. — Но уже было трудно остановить Дмитрия.
Он яростно бросал слова:
— Так, вот, я говорю… У нас был смотр школы. Комсомольская ячейка не разобралась с положением школы. Ячейку обезоружили, дав ей понять, что они ничего не понимают в методике. Смотр вылился в пустое шуточное передергивание. Наша школа старая, хотя обществовед заменяет законоучителя, потому что наша школа построена не на трудовых началах… Труд организует и укрепляет людей. Старая истина. И эту истину знают педагоги. А они, преподавание так строят, что из школы выходят не трудящиеся, а нечто кисло-интеллигентское. У нас в школе в выпускной группе «Б» — 25 девушек из рабочей среды. Но вы бы видели, что это за работницы: с напудренными лицами, с манерами жеманниц и со вкусами провинциальных мещанок. Все они испорчены школой, внушившей им, что они уже «образованные», стоящие выше массы. В этом вина школы. А что делают родители? Они внушают ребятам, что те больше уже не будут стоять за станком, уже не будут гнуться на тяжелой работе.
Дмитрий обвел присутствующих помутневшим взглядом и с усилием выкрикнул:
— Когда я, сын крестьянина, осенью приехал в школу, среди учащихся шли разговоры, что их приехало учить мужичье… Кто это пускал такие глухи? — Голос его осекся и он замолчал.
Оглядевшись по сторонам, он увидел лица враждебные, искаженные злобой. Дмитрий ощутил неимоверную слабость. Он мешком опустился на стул. Ноги его дрожали. В мертвом молчании окружающих он чувствовал себя одиноким и бессильным.
На другой день в школе Дмитрий почувствовал вокруг себя стену глухой враждебности. Но что всего более удивило Сетова это то, что Хрисанф Игнатьевич при встрече осклабился и любезно заявил:
— Устали вы, Дмитрий Васильевич. Я как администратор школы должен вам посоветовать обратиться к врачу. Все конечно останется между нами. В школьной семье — и поругаются и помирятся. Я думаю, что и присутствующие, — представители различных организаций, после того, как я объяснил им, что вы больны, отнесутся весьма мягко к вам. Будемте продолжать работать, доверяя друг другу, — и Парыгин пожал руку Сетова.
Учителя, видя, как отнесся к Сетову заведующий, по одиночке так же выразили ему сочувствие.
— Бывает, — потрепал по плечу Сетова, Ермолаев.
— Нервы не выдержали, — соболезнующе заметил старший Зайцев. — В нашей педагогической работе нужно иметь крепкие нервы.
В коридоре, когда Дмитрий шел на уроки, его нагнала Луиза Карловна.
— Спасибо, — горячо шептала она. — Заведующий совсем переменился ко мне после вашей речи. И собрание, представьте, прошло очень хорошо. Об отметках больше не говорили. Нет, надо почаще встряхивать зава.
Придя на урок, Дмитрий почувствовал, что он словно окреп после вчерашнего собрания. Усталость не так докучала, как вчера. Да, да, пожалуй, нужно обо всем неладном говорить, нужно бить, ошибаться и исправлять. Так легче.