В кухне хозяйка Александра Ивановна уже доставала из печки, вкусно-пахнувшие поджаренным маслом, свежие налеушки. Чуть тронутая загаром сметанная налива на пирогах казалась вкусной до боли.
Александра Ивановна быстро отрезала полналеушки и гостеприимно предложила:
— Наши деревенские. За вкус не бьюсь.
Дмитрий конфузливо взял. Разломил кусок и половину отнес Серафиме. Осторожно отодвинув от себя ребенка, она села на постели и стала с аппетитом есть.
— Вкусно, — согласилась Серафима.
Дмитрий заметил:
— Испекла бы ты когда-нибудь.
— Не умею, — ответила Серафима.
Дмитрий быстро, умело-заученно налил самовар, наложил углей и зажег лучину, — никто кроме него не исполнял эти будничные обязанности. Потом взял ведра и пошел по воду.
Серафима попрежнему лежала в постели, кормила грудью проснувшегося ребенка. Дмитрий стащил с окон одеяла. Свет брызнул и заиграл по комнате. Ребенок зажмурился и перестал сосать грудь. Одевшись, Серафима лениво вышла из комнаты. Дмитрий услышал, как на кухне она спросила безразлично хозяйку:
— Уже истопили?
Хозяйка, как всегда немного посмеиваясь, не упустила случая похвалить Дмитрия.
— Ну и муж у тебя Серафима. У меня Василий не только пол мести — к люльке не подходил.
В деревне, где мужчина и женщина твердо знают круг своих дел, эти слова звучали насмешкой. Но Серафима не поняла этого.
Поставив в печь гречневую крупу, она завела нескончаемый разговор с хозяйкой о соседях, о злодеях из кооператива, вывесивших объявление о том, чтобы немедленно все пайщики вносили полный пай, о непорядках. Все эти разговоры были так знакомы Дмитрию.
Самовар потух. Наконец, Серафима вернулась из кухни. Измятая, желтая после бессонной ночи, она достала из-за зеркала пачку папирос и закурила.
Увидев на столе улов Дмитрия, Серафима насмешливо спросила:
— А с рыбой что прикажете сделать, — поджарить? — И презрительно потрясла сорогу за хвост.
Дмитрий в свободные часы лежал на плотах. Серафима упрекала его:
— Ты совершенно не возишься с Галей. Еще учитель, а заставляешь жену вечно сидеть с ребенком. Что я тебе домашняя хозяйка?
Он за лето загорел, поправился. С усмешкой поглядев на жену, он ответил:
— А ты отдай ребенка в ясли.
Это было неожиданностью для Серафимы.
— Ты с ума сошел. Чтобы я?.. — Серафиму оборвал Дмитрий.
— Что же по твоему родилось дитятко, так и бросай всю работу, сиди около него до восемнадцати лет.
Они долго препирались. Серафима с ожесточением взяла на руки ребенка и ушла из дома. Дмитрий с грустью посмотрел ей вслед. Потом, пробравшись на плоты, он пролежал на солнцепеке весь день.
В конце концов он настоял на своем. Серафима по утрам носила ребенка в ясли. Дмитрий выписал педагогическую энциклопедию, книги по методике и начал понемногу одолевать школьную мудрость, с которой он так поверхностно ознакомился в институте.
Июль, август прошли в учебе, прогулках, купании. Дома было тихо. Он спокойно мог заниматься. Вечерами Дмитрий брал ребенка к себе.
— Дай Галю! — негодовала Серафима. — Ты даже над своим ребенком насмехаешься.
Серафима не могла простить Дмитрию ясли.
Однажды на плотах Дмитрия разыскал Бирюков. Он выглядел свежим, задорным. Они долго говорили о предстоящем учебном годе и делах школы. Бирюков первый предложил поговорить в Губоно о Парыгине.
— Школа, — твердил он, словно читая по школьному, — должна выковывать будущих строителей социализма. Весь секрет в том, какие люди нужны нашему строительству.
— А ты знаешь? — усмехнулся Дмитрий.
— Знаю, — отчеканил тот.
Дмитрий с интересом смотрел на Бирюкова. Куда девались неуклюжесть, недоверчивый взгляд изподлобия?
— Ты много читал летом? — спросил он.
— Много, — простовато ответил тот.
Раздеваясь, Бирюков говорил без устали — ему хотелось поделиться радостью, что он наконец почувствовал себя настоящим педагогом. Подставляя солнцу свою широкую спину, укладываясь поудобнее на бревнах, он грозил невидимому врагу.
— На очереди ожесточенные бои. Пусть попробует теперь доказать мне, что я идеологически невыдержан. Пусть попробует…
В школе уже заседала приемная комиссия по укомплектованию двух первых групп. Ермолаева Губоно назначил заведующим семилеткой. Он с победоносным видом расхаживал по аудиториям школы и, теперь уже не скрывая, пренебрежительно относился к Парыгину. Уязвленный Хрисанф Игнатьевич платил ему той же монетой. Дмитрий смотрел на них и думал о том, что обоим им не место в стенах школы. Откуда-то появился Оленев. Никто не знал, где он проводил лето. Он выглядел еще спокойнее, еще самоувереннее. Луиза Карловна щебетала всем и каждому о Кавказе: