— Больно хитер физик.
— Хорош, — одобрительно ответил Иван Степанович. — Зато не безграмотный Ермолаев, сидевший на Краевиче.
— О, да ты брат и физику начинаешь обнюхивать, — пошутил Дмитрий.
— Точные знания не преграда коммунисту, — отважно отмахнулся Бирюков.
Преподавателя химии в Губоно не нашлось. Точно тень Хрисанфа Игнатьевича витала над учительской, мстя за себя, когда совещались новый заведующий, Дмитрий, Бирюков и Оленев, как выйти из положения.
— Стой, ребята, — вдруг вскрикнул Бирюков. — Нашел учителя.
— Кого? — устремились на него.
— Да, Пал Палыч. Временно поработает.
И верно Павел Павлович оказалось лет пять или семь преподавал когда-то химию.
— Но Пал Палыч. Хоть и грех мне партийцу божиться, но ей богу поколочу, если сорвешь из-за пьянки работу, — наказывал Бирюков Павлу Павловичу.
— С химией справлюсь и с уклоном производственным справлюсь, потому что каждый винтик на фабрике мне знаком, но за другое — не осуди.
— Осужу, — твердо сказал Бирюков. — Все осудим.
— Видно до каникул придется терпеть, — сокрушенно ответил Пал Палыч.
Братья Зайцевы, восторженно перебивая друг друга, говорили Дмитрию.
— Мы интеллигенты хотим работать, мы отдадим школе все, что имеем, но… Какое порабощение было при Парыгине… Ужас!
— И как мы умеем терпеть и не умеем бороться, — страдальчески закончил Иннокентий Фомич.
Из квартиры Хрисанфа Игнатьевича, приглашенные инженеры с фабрики, устраивали кабинет для работы по бумажно-целлюлозному уклону.
Дмитрия насмешила Таня Беляева и Кондаков. После собрания учащихся, на котором и учителя и представители организаций и сами учащиеся разъяснили ребятам смысл реорганизации школы, Таня, не поняв многого, спросила Дмитрия.
— А за что же все-таки уволили Хрисанфа Игнатьевича?
— Вот дура! — возмутился Кондаков, за лето сделавшийся теперь большим подростком. — Хоть кол на голове теши.
— Кондаков, стыдись, — остановил Дмитрий.
— Дмитрий Васильевич, да неужели не ясно? Группы «А», группы «Б» — на чистеньких и грязных разделял, от труда отвлекал, зубрить заставлял… Ну не ту классовую линию вел.
Дни пошли ровными, неторопливыми, но податливыми шагами. Неудавшийся в прошлом году методический кружок, был организован и обещал расцвесть в поселковое общество по изучению и воспитанию ребенка.
Первый доклад на методическом кружке о новых задачах школы делал Оленев. Начинался первый год великой пятилетки народного хозяйства. Школа должна была перестраиваться так, чтобы из нее выходили годные для всяких работ, быстро ориентирующиеся, умелые люди.
После собрания Дмитрий вышел из школы с Павлом Павловичем. Была ясная спокойная ночь. Реку переезжали молча, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной ночи. Крупные звезды отражались в воде. От построек тянулись четкие, прямые тени. Когда шли берегом, пробираясь между дров, Павел Павлович неожиданно сказал Дмитрию.
— В афоризмах житейской мудрости Шопенгауэр говорит: — «кто запрягает Пегаса в ярмо или подгоняет свою музу кнутом, тот столь же дорого заплатит за это, как и тот, кто через силу будет поклоняться Венере». Так и в нашей педагогической работе можно еще и еще надорваться, Дмитрий Васильевич.
— Ваш дядя Шопенгауэр, как истый буржуазный философ учил умеренности и аккуратности, он заботился о продлении личных наслаждений. Люди работали в одиночку и боялись за свои силы. Мы учим организованности и стойкости. Масса эта вам не великий муж прошлого, а величайшее сосредоточение разума и силы. Устанет один, его заменит другой, даже никто и не заметит этого. Так-то, — громко крякнул среди ночи Дмитрий.
На повороте они расстались. Под ногами хрустели высохшие, опавшие листья. Запах увядшей природы вливал новые силы. Хотелось нового цветения, новой весны, через зиму, стужу и будничную творческую работу.