— Опять история у Розы Исаевны с историей обезьяны? — пытался острить он.
— Ха-ха-ха! — поощрительно хохотал Хрисанф Игнатьевич.
Ермолаев и братья Зайцевы вторили смеху зава.
Но упорно молчали преподавательница немецкого языка Луиза Карловна и географ Василий Алексеевич. Обществовед — Бирюков, молодой парень, из рабочих, недавно кончивший совпартшколу, так же как и Дмитрий, недоуменно сидел в учительской, приглядываясь к учителям.
Звонок, торопивший на занятия, обрывал напряженность в учительской, и точно обрадованные, освободившиеся от гнета учителя мгновенно разбегались по классам.
Дмитрий, придя домой, делился с Серафимой о первых шагах в школе.
— Не обращай внимания. Делай свое дело и ладно, — говорила Серафима.
— Все учащиеся разбиты на черненьких и беленьких. В группах «А» чистенькие лица, а в группах «Б» какие-то заброшенные. Коллектив учителей не сплоченный, люди разные, как будто только думавшие о своем заработке, а не о школе.
— Полно судить с первого взгляда, — оборвала Дмитрия Серафима. — Ты о себе позаботься.
— А что?
— Стыдно на тебя посмотреть. Ходишь как нищий, заплатанный.
— Получу деньги, куплю чего-нибудь.
— Не чего-нибудь, а завести надо костюм, чтоб не оглядываться, не светится ли где.
Дмитрий с удивлением поглядев на Серафиму. Еще недавно таких речей не было.
— Нет, уж лучше я тебе куплю туфли, — попробовал выйти из спора Дмитрий.
Серафима отпарировала:
— Пора, милый. Я думала ты сам догадаешься. Неприлично на улицу показаться.
— Я думаю о работе. Будет работа, явится само собой остальное.
Серафима вынула из портмонэ узкую полоску бумаги — длинный список вещей, намеченных к приобретению. Дмитрий решил, что он будет отдавать деньги жене. Пусть распоряжается.
Как-то после занятий его зазвал к себе физик Ермолаев. По дороге разговорились.
— А вы, голубчик, не к месту попали, — заметил Ермолаев, когда они были уже в квартире.
— Почему?
— Не подходите вы к нам. Я сразу заметил. Мы учителя — люди тертые. Семинарию, бурсу прошли. Столетиями, так сказать, к служению отечеству подготовлялись, — игриво похохатывал Ермолаев.
— А вот и закусочка! — воскликнул он, завидя жену из кухни, несшую графинчик водки и закуску.
— Выпивахом?
— Нет, — ответил Дмитрий.
— Что вы, в нашем деле нельзя! Нервишки гулять будут. Хлопнешь из дедовского стаканчика — из полумерочки, закусишь солененьким, ну и забыл все эти формулы, законы и прочие творения от Архимеда до Эдиссона. — Ермолаев, блаженствуя, разливал водку и расставлял закуски.
Жена его — учительница первой ступени, улыбалась Дмитрию и приглашала сесть за стол. Улыбка этой женщины была просяще-страдальческой и Дмитрий не мог отказать ей и сел за стол вместе с Ермолаевым.
— Вот я и говорю своей жене. Приехал к нам сын земли, парень от самых черноземных недр. В комнату не войдет. Просит приведи. Ну будем знакомы, — Ермолаев протянул стопочку Дмитрию.
— А как вам наши порядочки понравились? — спросил Ермолаев.
— Школа, как школа, — увильнул от вопроса Дмитрий. — Подготовка еще плохая, от прошлых годов разрухи. Ну, а теперь — налаживается.
— Вот именно, — масляно улыбаясь, подтвердил Ермолаев. — Нельзя все сразу. Тише едешь — дальше будешь.
— Возьмем Синицына Васю — географа — работает с прошлого года. Сгорел в один год. Занятия с отстающими, общественная работа в деревне, в красных уголках на фабрике, спектакли… Ну и сгорел.
Дмитрий насторожился.
— Наш папаша — Хрисанф Игнатьевич знает дело. Раз парню охота себя показать — пожалуйста. Даст ему одну нагрузочку, другую. На родительском собрании или школьном совете Васе Синицыну похвальное слово. Вася старается, общественная работа школы лезет в высь: все довольны.
Ермолаев хмелел. Жена незаметно спрятала графинчик в буфет. Ермолаев запротестовал.
— Э, милая. Выпивахом, но не беззаконовахом. — И заставил жену налить еще по стопке.
Дмитрий молчал. Ермолаев крыл учителей, фабричных работников, общественников. Ругнул за крутой нрав Хрисанфа Игнатьевича, назвал подхалимом Евгения Ивановича, окрестил трусами и слюнтяями братьев Зайцевых, бросил скабрезность по адресу Луизы Карловны, причислил Розу Исаевну и Раису Павловну к шпионам Парыгина, и в заключение обозвал болваном Синицына.